Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост - Роксана де Бастион

– В чем дело? – спрашивает Стефан, широко раскрыв глаза.

– Ходят слухи… – встревоженно отвечает мужчина. Нервно оглядевшись по сторонам, он подходит к Стефану вплотную и продолжает: – В здании с желтой звездой, где живут твои родители… ходят слухи, что всех жителей того здания завтра депортируют.

Целый рой чувств захлестывает Стефана: благодарность информатору, гнев на бесчеловечность происходящего и беспомощность при мысли о том, что же он может предпринять, чтобы самый большой его страх не воплотился в реальность. В его голове возникает идея, чистая и ясная, как это часто бывает в критические моменты.

– Можете подождать здесь? – поспешно спрашивает он у смотрителя, положив руку ему на плечо.

Смотритель вытягивает шею, как бы проверяя, не помешает ли ему кто-нибудь, и отвечает: «Да, конечно». И с этими словами Стефан разворачивается и скрывается в комнате, которую он делит с бесчисленным количеством других людей.

Он опускается на колени перед своей койкой, повернувшись спиной к комнате так, чтобы никто не видел, что он делает. Из внутреннего кармана пиджака он достает сложенные бумаги – свои швейцарские документы. Осторожно разворачивает их перед собой и кладет на кровать. Из носка он достает кожаный бумажник и извлекает из него единственную фотографию, которую носит с собой.

– Вот. – Стефан возвращается в коридор и протягивает документ смотрителю, который поспешно забирает его и кладет в карман пальто. – Не могли бы вы им это сейчас отнести? Пожалуйста! Надеюсь, так они будут в безопасности, – говорит он и добавляет: – И это. Пожалуйста, отнесите и это тоже.

Он тянется к шее и передает ожерелье своей матери; маленький золотой четырехлистный клевер мерцает в унылом коридоре. Смотритель обещает без промедления отправиться к ним и желает Стефану всего наилучшего.

Я не слишком заботился о себе и своей безопасности, но, безусловно, меня очень беспокоила безопасность родителей. Поэтому я убрал свою фотографию и заменил ее фотографиями отца и матери, чтобы этот сертификат защищал их, а не меня.

Я этого не знала. Когда я впервые слышу эту историю Стефана, меня переполняют эмоции от этого откровения, приходится приостановить запись и дать волю слезам. В общих чертах я представляю, чем обернется для Стефана эта жертва. Неизвестно, в какой степени он осознавал тогда, каковы будут последствия подделки документов на имя его родителей, но я уверена, что никакой другой вариант Стефан не рассматривал. Их шуба спасла его; его швейцарские документы должны были спасти их.

Происходит странное: расстояние между мной и дедушкой сокращается. Эмоции, которые я испытываю, настолько сильны, а мои реакции настолько живы, что они уже словно не только мои собственные, а наши общие. Позволяя им меня направлять, я следую за Стефаном и заполняю пробелы в его рассказе интуицией и знаниями, передаваемыми из поколения в поколение.

И все же какая-то часть меня порой сомневается, насколько Стефан надежный рассказчик. Возможно, это естественно – испытывать недоверие к человеку, история которого изобилует фантастическими случайностями, совпадениями, роковыми промахами и проявлениями героизма. Но чем больше историй я читаю, особенно написанных детьми и внуками тех, кто пережил Холокост (то есть такими, как я), тем больше убеждаюсь, что я не одинока в своих сомнениях. Это механизм самосохранения, как будто подсознание изо всех сил старается уберечь меня от боли, вызванной переживаниями прошлого. Мне легче думать, что Стефан приукрасил некоторые жуткие подробности и что на самом деле он не видел, как люди умирали, едва спустив штаны на снегу. Легче думать, что он никогда не стоял перед выбором – спасать себя или своих родителей. Сомневаться легче, чем принять и прочувствовать весь спектр эмоций, включая, как следствие, собственную вину за выживание. По правде говоря, чувство собственной значимости и даже эгоизм – вот черты, которые многие выжившие члены моей семьи приписали бы Стефану. Поэтому я невольно, пусть и ненадолго, задумываюсь о том, не является ли это элементом самовосхваления в его рассказе (возможно, он со временем слегка приукрасил эту историю), или же он действительно пожертвовал собой ради спасения родителей. Конечно, легко говорить, что я поступила бы так же, но, в отличие от Стефана, у меня не хватает самонадеянности считать, что я точно знаю, как бы я поступила в ситуации, которая находится далеко за пределами моего понимания.

Спустя несколько месяцев после того как впервые прослушала эту часть истории Стефана, я посетила Венскую библиотеку Холокоста в Лондоне. Я пришла сюда, чтобы заниматься исследованиями и писать, а также просмотреть некоторые хранящиеся здесь фотоальбомы Стефана. Пару лет назад я сопровождала Юлию, когда она передавала альбомы на хранение в библиотеку. Поднимаюсь по лестнице и вхожу в красивый читальный зал, меня встречают приветливые сотрудники, которые уже извлекли фотоальбомы Стефана из бескрайнего подвального архива. Я впервые просматриваю эти фотографии с тех пор, как начала свое путешествие по его местам. Я осторожно переворачиваю страницы и вижу один снимок. Среди фотографий юного Стефана, его выступлений, друзей и подруг непринужденно расположился снимок. На нем пять человек на фоне пейзажа идут по широкой улице навстречу фотографу. Вторую и четвертую фигуру кто-то вырезал, оставив прямоугольные отверстия по всей длине фотографии. При ближайшем рассмотрении я вижу, что крайний справа мужчина – это Лорант, облаченный в солдатскую форму. Красивая девушка в платье длиной три четверти слева – Энни. Статный мужчина в центре – Юзеф, муж Энни. Справа от этой странной фотографии с вырезанными фигурами находится фрагмент документа, на котором наклеена фотография Катицы, явно вырезанная и взятая из того группового снимка. На фотографии и фрагменте бумаги вокруг нее стоит штамп, похожий на швейцарский флаг. На полях этой страницы фотоальбома почерком Стефана написано: «Фотографии матери и отца спасли их от депортации».

В течение следующих двух месяцев почти 440 000 венгерских евреев будут депортированы в более чем 145 поездах. Многих из них отправят в Освенцим, самый печально известный лагерь смерти. Около 8 000 человек отберут для принудительных работ. Мой дедушка окажется одним из них.

В конце апреля Стефана и других обитателей школы собирают и сажают в вагон для перевозки скота. Не имея при себе никаких охранных документов, он не в силах убедить власти не делать этого. Поезд движется на запад и доставляет его в крупное гетто в городе Шопрон в Венгрии неподалеку от австрийской границы. Стефану снова повезло оказаться в хорошей компании. Среди его товарищей – несколько знакомых, а также его двоюродный брат Бела, сын его дяди Эмиля. Условия содержания в Шопроне суровые. По прибытии заключенным