Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев
Никита Михалков: «В большинстве тех фильмов, что Паша сделал с другими режиссерами, я не видел Паши Лебешева. Это были профессиональные, даже очень профессиональные работы, но — не более… Для меня он неотъемлем от моих картин. Мне думается, что именно наш синтез позволял Лебешеву максимально быть самим собой».
Игорь Класс: «Будучи одаренным от природы уникальным воображением, редким умением видеть и удивляться, Паша довольно быстро утвердил свой творческий почерк. Образное мышление стало его естеством — достаточно вспомнить финал «Рабы любви»: когда он снял рельсы трамвая, увозящего Вознесенскую, длиннофокусным объективом — так, что они деформировались и приобрели образ извилистого, ломаного жизненного пути героини».
Родион Нахапетов: «Он никогда не пользовался одними и теми же приемами, никогда не повторялся! Если он снимал с Михалковым — это было одно изображение, в моем фильме — совсем другое, у Сергея Соловьева — что-то третье. Он угадывал стилистику и режиссерское видение старался выразить как можно точнее. У него не было «заготовок», которые подходили бы всем режиссерам сразу».
Сергей Соловьев: «…В отличие от многих своих коллег он всегда настаивал на том, что оператор — технический помощник режиссера. Это редчайшее свойство в его профессии: не тянуть на себя одеяло, не давить режиссера самоценными эффектами, не пытаться снимать вопреки режиссеру. Настоящее кинематографическое изображение — это только то, что создается совместно режиссером, оператором и художником. Причем совместно до такой степени, что на экране уже невозможно разделить этот тройственный союз».
Эдуард Володарский: «…Об операторской профессии он знал все. И великие операторы недавнего нашего прошлого, начавшие работать раньше Лебешева, в один голос подтверждали это. И Вадим Юсов, и Георгий Рерберг равным себе считали только Пашу Лебешева — своего в доску человека, товарища, собеседника и собутыльника…»
Андрей Широков: «Он никогда не ревновал к чужим успехам, знал, что может только он. Но не считал себя лучшим, уважал Рерберга, Юсова, Калашникова, Княжинского. У него было много друзей-операторов — вражды они друг к другу не испытывали».
Ломер Ахвледиани: «Он был абсолютно открытый. У него в отношениях с людьми никогда не было «второго плана» — это была его натура. Он не подстраивался никогда — ни под людей, ни под обстоятельства. Хотя профессия оператора зависимая — нас приглашают. Но такие операторы, как Паша, стараются быть не только создателями изображения, а вмешиваться в процесс съемок — каждый фильм становился и его детищем тоже».
Родион Нахапетов: «Лебешев — из тех операторов, которые не только быстро и красиво снимают. Он из тех художников, которые находят красоту даже в самых будничных реалиях жизни. Он никогда не бегал за модой, не старался снимать в угоду господствовавшему в тот или иной период времени стилю изображения, а старался передать настроение сцены, эпизода. Я думаю, поэтому режиссеры и любили работать с Лебешевым, — помимо того, что он замечательный друг и приятель, легкий человек, их подкупало его стремление вникать в суть того, что он снимает. Влияние его было настолько огромно; что даже сейчас, с кем бы из операторов я ни говорил, все его обожают совершенно искренне».
Денис Евстигнеев: «По своему отношению к изображению Лебешев был абсолютным антагонистом, к примеру, Рерберга. Он не занимался филигранной отработкой каждого сантиметра кадра, как это делал Рерберг. И если Рерберг — это Бетховен в изображении, то Лебешев, конечно, Моцарт. Он видел кадр целиком и решал проблему освещения кадра вообще, придумывая какой-то «ход», который «собирал» сцену. Он оценивал ситуацию и принимал решения быстро, убирал все лишнее. Когда строил кадр, то это был кадр не вымученный — «либо я умру, либо поставлю этот кадр», а легкий, почти импровизационный. Но он был настолько талантлив, что когда, торопясь и глядя на часы, строил кадр, его интуиция давала невероятные результаты!»
Эдуард Гимпель: «Лебешев был уникален во всем. Если брать профессию оператора, довольно кропотливую и тяжелую физически, — когда бесконечное количество раз переставляются приборы, меняются панорамы, то добавляется, то убирается свет и т. д., — Паша все время старался ее облегчить и упростить. Он всегда был готов к съемке и всегда работал на актеров, а не на себя, ставил свет, который удобен им, а не ему. Хотя он мог наорать, накричать, активно используя весь запас своих слов и сочетаний, но, несмотря на все это, Лебешев приносил на площадку ощущение легкости».
Игорь Класс: «Хороший режиссер всегда предъявляет высокие требования к изображению. С одной стороны, это обязывает оператора ко многому, с другой же — чем сложнее задачи, тем интереснее и оригинальнее должно быть их решение. Нет и не может быть готовых ответов, но есть творческое поле для экспериментов, поиск стилистики, собственного изобразительного языка, в полной мере отражающего художественный замысел режиссера. А режиссеры у Паши были — дай боже всякому! — от Андрея Смирнова до Ежи Гофмана, Михалков и Жалакявичюс, Соловьев и Данелия. И Пашка с ними со всеми уживался. Стоит ли удивляться, что наш Пашка, с его исключительной природной одаренностью и наследственностью, стал Павлом Тимофеевичем Лебешевым, мэтром, ведущим, если не лучшим, оператором отечественного кинематографа 70-80-х годов».
Денис Евстигнеев: «…Уже учась во ВГИКе и обсуждая с сокурсниками (на нашем курсе учились Сережа Мачильский, Юра Шайгарданов, Валера Мюльгаут, Юра Любшин) в курилке снятые Лебешевым фильмы, я убедился, что на моих товарищей они действовали так же. Павел Тимофеевич Лебешев тогда уже считался абсолютно недосягаемой величиной и непререкаемым авторитетом для нас и без оговорок причислялся нами к великим. Его картин ждали, их подробно разбирали, обсуждали все, до мелочей… Более того, мы все подражали ему. Все, поголовно, мое поколение снимало в полнейшей темноте с одной лампочкой. И конечно, засвечивали пленку. Мы делали все это неумело и неправильно. И руководитель нашего курса Вадим Иванович Юсов, гениальный оператор, но иной школы, мужественно терпел наши подражания Лебешеву».
Никита Михалков: «Будучи человеком несмелым, он часто шел на такие риски, пер напролом! А потом в ужасе ждал кары. И она была неминуема. Но он умел держать удар! Понимал, что у меня не было желания его унизить, обидеть. Он это оценивал и не уважал режиссеров, которые ничего не могли с ним сделать. Он их «размалывал» в муку. Они его увещевали, а он их просто посылал. Паша очень точно понимал, с кем как можно
