Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев

Эдуард Гимпель: «Хотя в то время мы еще не знали такого понятия в нашем кино, как линейный продюсер, но Володя Досталь, будучи уже сам режиссером (снявшим две самостоятельные картины, одну из них — с Лебешевым), на «Избранных» выполнял функции линейного продюсера. Именно он сделал все возможное для того, чтобы помирить режиссера с оператором, хотя Соловьев был уже готов остановить съемки фильма».

Владимир Досталь: «На время съемок операторской группе выделили «форд»-фургон, и Пашка приспособил его под камерваген. У меня существовал железный порядок: если в восемь выезд, то для всей группы. А поскольку Лебешев никогда не отличался пунктуальностью, то выезжает из гостиницы вся съемочная группа, а на площадку приезжают все, кроме операторского фургона, — тот опаздывает каждый день минут на сорок. Что такое? Оказывается, Паша их подговорил отъезжать вместе со всеми и ждать его в ближайшем переулочке. Тогда я говорю: «Минута опоздания — два доллара!» И каждый день стал вычитать из зарплаты операторской группы по тридцать-сорок долларов. Пашка был вне себя от возмущения, но — делать нечего — стал выходить вовремя: не разорять же товарищей!»

Андрей Широков: «…На одной из улочек Боготы для съемок нами была арендована настоящая парикмахерская. Ее хозяин был главарем местной мафии. И — большим любителем кино. Он разрешил нам снимать — при условии, что мы заодно и его в кино снимем. Кроме парикмахерской, в кадре оказалось маленькое кафе, которое на время съемок пришлось закрыть. И хозяин кафе, разумеется недовольный этим, все время порывался открыть свое заведение. Лебешев начинал страшно кричать, стоило хотя бы окошку кафе приоткрыться. Тогда этот человек не выдержал, подошел ко второму режиссеру Досталю и через переводчика передал: «Скажите тому, который все время кричит, что если он еще раз крикнет, то я его застрелю». И ушел. Досталь с радостью передал его слова по назначению. До конца съемки на площадке стояла гробовая тишина».

Владимир Досталь: «…Кроме зарплаты нам полагались суточные. Пашка их копил, относил к консулу на хранение. В конце экспедиции объяснил: «Колумбийские изумруды — лучшие в мире, это такой бизнес!»

Андрей Широков: «…Первые слова, которые мы выучили в Колумбии, были «эсмеральдос» («изумруд»), «куан-то бали» («сколько стоит»), «плато» («серебро») и «оро» («золото»). Мы получали 22 доллара в день — но в песо. Это было очень много, практически месячная наша зарплата на «Мосфильме». Когда мы приходили в местные магазины и спрашивали: «Сколько это стоит?» — продавцы писали нам цену на бумажке. Дальше происходило следующее: русский покупатель замирал в молчании минуты на две — нужно было в уме (тогда еще не было калькуляторов) цену в песо перевести в доллары, потом доллары — в уме же — надо было поменять на чеки Внешторгбанка, а чеки, в свою очередь, продать по спекулятивному курсу. Это требовало определенных умственных усилий и занимало минуты две-три. У одного из членов нашей группы была с собой даже… складная «жена». Она представляла собой разлинованный бумажный женский силуэт, наклеенный на желтую медицинскую клеенку. Он с этим рулончиком приходил в магазины женской одежды, на глазах изумленных продавцов раскатывал свою «жену» на прилавке, просил сантиметровую ленту и… начинал покупать».

Татьяна Друбич: «Тогда за границей все считали каждую копейку суточных, которые нам выдавали в песо, и только Паша по-прежнему жил на широкую ногу».

Андрей Широков: «Мы с Лебешевым всю зарплату в основном проели-пропили. Там было столько соблазнов, что удержаться было очень трудно. Как можно было не выпить колумбийского кофе или не покурить американские сигареты?»

Татьяна Друбич: «А когда дело стало близиться к Москве, он придумал «комбинацию» — невероятный был комбинатор! — и «подписал» меня на это дело, сказав: «Слушай, зачем нам с тобой эти песо, сейчас привезут настоящие изумруды, мы их купим и в Москве продадим один к пяти!» И действительно, к нему в номер приходят какие-то люди, приносят «драгоценные камни», и мы на все деньги их покупаем!»

Владимир Досталь: «Однажды приходит Паша с заговорщицким видом и показывает очень красивый католический крест с большим изумрудом: «Я его беру!» — «А потом куда?» — «Да ты что, у меня его с руками оторвут, считай, две машины у меня в руках!» И на все суточные купил этот крест».

Андрей Широков: «Обратный путь занял у нас почти сутки. Поэтому, когда в Шереметьеве нас проверяла родная таможня, а мы с Лебешевым и Адабашьяном стояли небритые, напившиеся кубинского рома, и терпеливо ждали, когда таможенники закончат копошиться в моем чемодане (а я вез домой как сувениры красочные полиэтиленовые пакеты, поскольку тогда у нас они были большой диковиной), Никита Михалков, который встречал нас, не выдержал: «Что вы там роетесь? Посмотрите на их лица — могут эти люди привезти что-нибудь еще?» Мы, едва держась на ногах, согласно кивали».

Владимир Досталь: «Проходит время, и уже в Москве испрашиваю: «Паш, как дела с крестом?» — «Торгуюсь!» Еще время проходит. Я снова: «Паш, ну как крест?» Вздохнул: «Советуют распилить и продавать частями!» Кажется, год он занимался этим крестом, но так и не купил в результате своего «изумрудного бизнеса» ни одной машины…»

Татьяна Друбич: «Дома, в Москве, Паша послал меня к ювелиру, и тот сказал, что вся наша покупка ничего не стоит, все — фуфло! Когда я передала его ответ Паше, он страшно разозлился, он меня возненавидел! Хотя, наверное, злиться надо было мне, ведь он где-то раскопал этих колумбийских «ювелиров». Было очень смешно! Так эти стекла до сих пор и лежат у меня где-то — как память о съемках в «Избранных».

«БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ»

Эдуард Гимпель: «Мы вернулись из Колумбии, и сразу началась работа с Михалковым над картиной «Без свидетелей».

Никита Михалков: «Наверное, самой тяжелой картиной стала «Без свидетелей». Там не за что было спрятаться: комната, два человека, ночь за окном, по телевизору поет Шмыга… Мы ограничили себя во всем, чтобы сосредоточиться на сути того, что происходит между героями. Это было очень сложно».

Юрий Любшин: «Когда вместе с Михалковым они готовились к съемкам картины «Без свидетелей», было принято решение прямо в кадре менять характер освещения: контрастность, цветность. Конечно, он попытался бы придумать что-нибудь особенное, но все требовало долгих проб, а ему было некогда — Лебешев был занят не только на этой картине».

Александр Адабашьян: «В «Без свидетелей» было принято решение использовать только реальные источники света: торшер, люстру, аквариум… Поэтому вся картина поначалу снималась на открытой «дыре», и