Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич
«Только бы он выжил, только бы не умер», – лихорадочно повторяла она про себя.
Ранним утром железнодорожный вокзал Нови-Сада был еще пуст. Зорка ждала на перроне. Было заметно, что она обеспокоена и побаивается встречи. Зорка обняла сестру и помогла с багажом. По дороге они почти не разговаривали.
Увидев отца, такого изнуренного и бледного, она подошла к кровати, чтобы обнять его. «Отец, как вы? Чувствуете себя лучше? Вы так похудели, я волнуюсь». Отец махнул рукой, как будто его болезнь – пустяк, хотя было очевидно, что его состояние серьезно. Он усадил ее рядом с собой. «Моя дорогая Мица, – начал он. Казалось, он колеблется. – Я должен тебе сказать… Должен сказать, что вчера мы похоронили Любицу. У нее была скарлатина». Она привыкла, что отец называет малышку крестным именем, как люди, приютившие ее, не будут же они звать ее немецким именем Лизерль, как они с Альбертом.
«Похоронили Любицу? Мою Любицу? Мою Лизерль?» – шептала она, словно разговаривала сама с собой.
Откинувшись на подушки, отец молчал, лицо его было бледным. Ему больше нечего было сказать.
Она задрожала всем телом. Слышала, как стучат ее зубы, но казалось, что этот звук издает кто-то другой. Может быть, это и был кто-то другой. Какая-то другая Милева. «Пожалуйста, Зорка, отведи меня на ее могилу», – вот и все, что она сумела сказать.
Позже, думая об их встрече, Милева поняла: отец посчитал, что смерть ребенка, какой бы тяжелой она ни была, облегчит ей жизнь, поскольку они с Альбертом еще как следует не устроились. Но он боялся ей это сказать, чтобы не ранить еще больше. Милева никогда не сможет забыть тот август. Через несколько месяцев Лизерль исполнилось бы два года. Она, должно быть, уже произносила свои первые слова: да-да, на-на, может быть, даже ма-ма, и ходила, держась за руку взрослого. Перед глазами Милевы постоянно было ее личико, обрамленное черными кудрями, она чувствовала запах ее свежевымытой кожи, помнила момент, когда выпустила маленькую ручку из своей.
Могилу ее ребенка вырыли недавно, земля еще не успела осесть. На месте надгробия стоял деревянный крест без имени, только с датами рождения и смерти. Она положила на могилу букет обычных полевых цветов, которые собрала для нее Зорка.
«Ее могила должна остаться безымянной, и уж точно без настоящего имени», – написал Альберт и попросил Милоша, чтобы он попытался привести в порядок документацию*. На самом деле, используя свои связи, сделать так, чтобы исчезло любое доказательство существования их ребенка. «Пока Лизерль была жива, он никогда так о ней не беспокоился», – с горечью думала Милева, каждый день навещая могилу. Как будто теперь, после смерти Лизерль, он еще больше боится, что станет известно: у него был внебрачный ребенок.
Позже сцена прощания с Лизерль, когда она в последний раз видела дочь, часто всплывала в памяти Милевы. Уже одетая, пока ее ждал экипаж, чтобы отвезти на вокзал, она вернулась в комнату еще раз поцеловать малышку. Лизерль спала. У нее были длинные черные ресницы. Обе ручки лежали на подушке, пальчики были сжаты в кулачки. Милева нежно разжала кулачок и поцеловала пальчики с крохотными идеальными ноготками. Всего несколько месяцев назад они были единым целым. Разве смогут эти два существа когда-нибудь оказаться разделенными? Не смогут. Даже когда другого существа больше нет.
«Я скоро за тобой приеду», – сказала она, словно малышка ее понимает. Говорила это она скорее себе, чем ей. Тогда и представить было невозможно, что это станет очередным невыполненным обещанием. Вспомнила, как Альберт написал ей после родов: Я так сильно ее люблю, хотя пока с ней незнаком*. И он никогда никому в своей семье не говорил, что у него есть дочь! Полностью это скрыл. Боялся реакции Паулины! Даже сестре Майе, с которой был близок, не осмелился признаться в существовании Лизерль. Они с Милевой договорились никому не рассказывать о ней, пока не устроятся и не заберут ее к себе, и Альберт твердо придерживался договоренности – Милева защищала его от самой себя. Но не забыла об этом. Смерть ребенка каждый переживает в одиночестве. Даже если у него есть оба родителя, их боль никогда не бывает общей. Боль отца и боль матери слишком различны.
Возможно, Альберт так себя вел, потому что этот ребенок не был для него реальным. Он даже никогда не видел Лизерль. Не держал на руках, не убаюкивал ее, не пел ей. Для него она существовала только в письмах. Лишь гораздо позже Милева осознала, насколько трудно мужчинам понять ответственность, которую женщина берет на себя в тот момент, когда из ее тела появляется новое существо, полностью от нее зависящее.
«После болезненного опыта с Лизерль я ни на минуту не оставляла наших сыновей одних, Ганса Альберта и Тэтэ, в течение многих лет после их рождения. Я была больна от страха за них. Единственное безопасное место – это утроба матери, а потом ее объятия. Но ведь даже матерям нельзя доверять полностью, верно? Как я могла оставить Лизерль?
После ее смерти я чувствовала себя сломленной. Она была живым существом, созданным из моей плоти и крови. Она была частью меня. Если бы я взяла ее с собой в Цюрих, ехала бы она сейчас в купе со своими братьями? Я не перестаю задавать себе бессмысленные вопросы, хотя Лизерль давно уже нет. Может быть, именно из-за них болезненное чувство вины, которое преследует меня, становится все сильнее и сильнее».
Воспоминание о Лизерль разбудило Милеву. Ночь, за окном мелькают далекие огни. В темноте она снимает шаль и укрывает Тэтэ. Невозможно полностью защитить своего ребенка, даже если он находится рядом с тобой. Тем более невозможно защитить его от себя.
Сможет ли она выдержать вот так, одна? Как преодолеть новую волну печали, нахлынувшую на нее? Она разглаживает рукой поверхность сиденья. Прикосновение бархата удерживает ее в реальности, в поезде, в теплой летней ночи.
Она оставила Лизерль с родителями и, возможно, поэтому ее потеряла, и с этих пор началась ее полоса неудач. Это помешало ей сосредоточиться и сдать выпускной экзамен, который позволил бы найти службу. А если бы она сдала экзамен, то сейчас могла бы ехать на поезде в Нови-Сад, а не в Цюрих. Там поселилась бы с мальчиками в новом доме на Кисачкой улице. Родительский
