Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев
Татьяна Друбич: «Паша был очень страстный человек — причем градус этой страсти никогда не микшировался. Отличие тогдашних художников от нынешних заключается в том, что сейчас все слишком нормальные, а тогда это были безумцы. Паша был безумец и интересен был своим безумием. В то же время он — один из самых простых людей, каких я знаю, предсказуемый абсолютно».
Олег Меньшиков: «Павел Тимофеевич был крупной, яркой фигурой, но совсем не подавлял своей монолитностью. У него это напрочь отсутствовало — он никогда себя не «нес», Никем не представлял, был сиюминутен абсолютно, вел себя так, словно до этой секунды не было ничего, а после этого что будет… увидим!»
Сергей Соловьев: «Про себя Паша говорил так: «Я — помесь русского и еврея, взятых в самых крайних своих проявлениях». Это — чистая правда».
Татьяна Друбич: «У каждого из нас есть рефлексы и инстинкты, подсознание и сознание, его контролирующее. И чем больше человек способен подавлять свои инстинкты, тем более совершенным его принято считать. Паша был удивителен тем, что всегда следовал инстинктам, был крайне импульсивным, рефлекторным. Он себя никогда не подавлял! Наверное, только тогда, когда стоял за камерой, — тут он и был «человеком совершенным».
Андрей Широков: «Лебешев весь для меня — обаятельный большой ребенок. Он категорически не хотел делать операцию на глазах, говорил: «Вы — что? Хотите мой талант убрать?» В головке камеры был такой «стаканчик», куда он обычно клал свои очки. Адабашьян однажды запудрил их гримерной пудрой и положил обратно. Лебешев надел очки и… закричал от испуга! Видимо, решил, что совсем ослеп».
Сергей Соловьев: «У Паши было очень плохое зрение. Как Бетховен — глухой композитор, так Лебешев — слепой оператор. Паша в чистом виде — Бетховен операторского искусства. Я был поражен, открыв степень этого, согласитесь, странного для оператора недостатка.
Как-то мы сидели в одесском дворике на крыше камервагена, дожидались режимного времени, чтобы снять через окно, как внутри квартиры расхаживает наш герой. Квартира была на расстоянии десятка метров от нас. Я хорошо видел актеров, давал им указания. Через десять минут уже снимать, горят приборы, мы ждем, проникнувшись общим лирическим состоянием.
— Вот эти окошки? — вдруг тихо спрашивает Паша.
До меня с трудом доходит странность вопроса — мы часа два уже репетируем! — и я холодею от ужаса.
— …И ты видишь, что в них происходит? — так же тихо продолжает спрашивать меня он. — А я вот ни хрена не вижу… никаких окошек! Вижу, ореолят какие-то рыжие пятна, и больше ничего!»
Дмитрий Месхиев: «…Его непосредственность — в характере, манерах, голосе — выдавала в нем большого ребенка, хотя он вряд ли обрадовался бы, узнав об этом. Лебешев всегда хотел быть большим, брутальным, мощным — и это у него тоже получалось замечательно. При своей далеко не красавчиковской внешности он был абсолютный красавец! В него моментально влюблялись все!»
Роман Балаян: «Паша — покоритель женских сердец! На слабый пол Лебешев действовал магически. Стоило женщинам, даже не имеющим отношения к кино, поближе познакомиться с Пашей или хотя бы понаблюдать за ним несколько минут, как они раз и навсегда превращались в его безоговорочных поклонниц. С особенным обожанием к Паше относились актрисы, которых он снимал, — все, без исключения! При нарочитой, напускной Пашиной грубоватости они своим тонким женским чутьем тотчас угадывали в нем нежнейшую душу. Поэтому даже когда он матерно выражался в компании женщин, ему это прощалось, а нам — нет. Видимо, они понимали, что для Паши мат — это наиболее емкий и удобный способ вы-разить совсем не матерные мысли, а иногда всего-навсего слова-паразиты, что-то вроде междометий…»
Андрей Широков: «Павел Тимофеевич замечательно умел материться — так, что это совершенно не воспринималось окружающими как брань. В Берлине мы познакомились с писателем Василием Катаняном и его супругой. Лебешев и с ними разговаривал в своей обычной манере, чего они даже не замечали сначала. И только случайно, вдруг, кто-то из них заметил: «Павел Тимофеевич, как вы очаровательно ругаетесь матом!»
Владимир Ошеров: «Паша любил крепкие выражения и не стеснялся стимулировать съемочный процесс разнообразной неформальной лексикой. Это получалось у него совершенно органично, было сдобрено обычным его юмором и никогда никем не воспринималось как оскорбление или знак высокомерия — только лишь как часть работы. Однажды, в 90-е годы, уже став знаменитостью, по существу, самым известным широкой публике оператором, Паша был приглашен на какое-то телевизионное ток-шоу. Ведущий игриво спросил его: «Павел Тимофеевич, говорят, что вы не стесняетесь употреблять ненормативную лексику на съемочной площадке. Это правда?» Паша на секунду потупил глаза и сказал: «Нет, что вы! Я-то ничего, а вот есть такой оператор Володя Ошеров, так вот он действительно виртуоз по этой части, можно заслушаться! Куда мне до него!» Не могу сказать, что мне было неприятно услышать такое. Мне даже нравилось пересказывать эту историю моим иностранным знакомым. Рассказ пользовался успехом, и я даже подумывал включить этот фрагмент Пашиного выступления в свой деморолик — наряду с образцами своей операторской работы…»
Дмитрий Долинин: «Во время его веселых матерных эскапад вдруг, бывало, глянешь ему в глаза и увидишь что-то совсем иное: детское, незащищенное, нежное. Да и как человек, лишенный нежности, мог бы так темпераментно исполнить «Неоконченную пьесу для механического пианино»? А без детского азарта можно ли было так лихо и потрясающе снять «Своего среди чужих»? Мне всегда казалось, что за лебешевской победительностью скрывается ранимый, сомневающийся человек, который с помощью своего застольного балагурства, громогласности и словесной напористости обороняется от людской жестокости и пошлости. Прилюдно он был нежен только со своей огромной собакой — сенбернаром Егором. Наверное, это о многом говорит…»
Михаил Жердин: «Однажды он услышал, что у кого-то остался больной щенок сенбернара и его хотят усыпить. Тимофеич рванул со съемок за этим щенком, привез его — тот даже не мог стоять, такой был слабый… И мы всей группой его выкармливали. Потом щенок вырос, поправился, стал огромный красивый пес и… сделался точной копией Тимофеича: взгляд, походка… Тимофеич им гордился, говорил: «Егор у меня все команды знает!» Но Егор так никогда и не выполнил ни одной его команды, только смотрел недоуменно — дескать, какие команды, я тебя и так люблю! Время тогда было трудное, а Тимофеич доставал для Егора самое лучшее мясо, сырки глазированные — возился с ним как с ребенком…»
Роман Балаян:
