Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев
Алина Будникова: «…Паша целенаправленно двигался по своей стезе — и в жизни, и в творчестве. Шел напролом — как бульдозер по тайге. И умел по-детски радоваться всему при этом — его так легко было обрадовать!»
Андрей Широков: «Лебешев умел танцевать два танца. Первому — сиртаки — он научился благодаря своему другу, кинорежиссеру и греку по происхождению Маносу Захариасу. Вдруг у Лебешева менялась фигура, появлялась талия, расправлялись плечи… Но обычно его хватало на несколько па. Еще он мог замечательно танцевать «семь сорок» — засовывал пальцы за воображаемые подтяжки и, поражая всех, отплясывал настоящий еврейский танец! Это случалось в самые неожиданные моменты, в основном от радости».
Эдуард Гимпель: «…Андрей Разумовский снимал фильм «Тигры в жизни второклассника Семенова», а мы с Пашей тогда одновременно работали на четырех картинах. Паша улетел в Новокузнецк к Разумовскому, а я остался в Москве, заканчивая предыдущие картины. Я чувствовал себя не очень хорошо, мне делали инъекции, которые плохо рассасывались, — сидеть было практически невозможно. И вдруг рано утром — звонок из группы Разумовского: «Вы завтра вылетаете в Новокузнецк, Лебешев вас вызывает срочно!» Вечером звонит Паша: «Я тебя жду, встречаю днем, обязательно прилетай!» Отвечаю: «Пять часов лета, а я сидеть не могу!» На что Лебешев опять: «Встречаю завтра!» Делать нечего — полетел. Новокузнецкий аэропорт. Паша, радостный, усаживает меня в машину, едем. Приезжаем в местный цирк, и он ведет меня к клеткам с тиграми. Заходим в вольер, где кувыркаются маленькие тигрята. Паша берет одного из них на руки, протягивает мне: «Посмотри, какая красота!
Где ты еще такое увидишь?!» Оказывается, я летел, чтобы увидеть этих тигрят!»
Алина Будникова: «Он очень спонтанный был человек во всем — и в радости, и в негодовании — такой, если угодно, «рыжий клоун». Паша очень любил быть в центре внимания, заниматься разнообразной «общественной деятельностью».
Юрий Любшин: «Суточных в экспедиции хронически не хватало. Чтобы свести концы с концами, мы занимали у него, — и я не помню, чтобы Лебешев когда-нибудь нам отказал. Он, разумеется, помнил, кому одалживал, приходилось считать деньги — у него подрастали два сына, а владеть нефтяной скважиной было в то время еще немодно. Но тем не менее у него занимали еще и еще, часто без отдачи. Исключительное гостеприимство Павла Тимофеевича тоже требовало средств. Поэтому порой денег не хватало и ему. Он брал взаймы и… тут же одалживал их другим людям».
Татьяна Друбич: «У него была потребность пропустить через себя как можно больше денег — чтобы потратить их на других. У него существовал своеобразный «внутренний распределитель»: он мог запросто отобрать у тех, кто, по его мнению, и так не бедствовал, чтобы помочь тому, кто в этом действительно нуждался. Он и здесь следовал инстинктам, что, в общем, наверное, отличало его от человечества в целом».
Сергей Соловьев: «Замечательно искусство Паши брать взаймы! Когда я получил первые свои большие деньги за «Егора Булычева», то на следующее же утро, без десяти восемь, он был у меня. Вообще-то я человек неприхотливый, могу терпеть и холод, и голод, и полное отсутствие бытового комфорта; единственное, чего не переношу, — лишения сна. Если хоть немного недоспал — ничего не соображаю, чувствую себя как после тяжелой болезни…
Паша все это знал наверняка: и то, что я вчера получил деньги, и что, невыспавшийся, теряю дар соображения, и что в восемь открываются сберкассы, в том числе и та, где лежали мои деньги. Когда я спросонья открыл ему дверь, Паша, не дав мне опомниться, сразу перешел к делу:
— Немедленно нужны четыре тысячи шестьсот тридцать два рубля сегодня до двенадцати часов дня…
— У меня нет…
— Как нет? Ты же вчера получил!
— Получил. Но они в сберкассе.
— Пойдем в сберкассу! А в двенадцать, ну может быть, в половине первого — практически через шесть часов с минутами! — я все верну…
Паша привел меня, сонного, в сберкассу, где под изумленными взорами кассиров я снял практически все, что получил за «Булычова», и отдал Паше… Конечно же, ни в какие двенадцать часов ни дня, ни ночи я его уже не увидел. И — в половине первого тоже. Деньги, правда, Паша всегда отдавал. Не сразу. Но отдавал. Эти я получил через… четыре года.
Не менее замечательно разворачивался аналогичный сюжет с Георгием Ивановичем Рербергом, личностью также романной.
Мужчина из себя Георгий Иванович был видный, слегка томный, вальяжный и красивый. Впервые увидев его, я был просто сражен перечисленными качествами, столь полно собранными в одной отдельной личности. Дело было в Ялте, в апреле. Было уже довольно жарко, мы выбирали натуру. Вдруг из кустов вышел человек в белых штанах, белом пиджаке и накинутой на плечи дубленке. Это и был Георгий Иванович, приехавший в Ялту отдохнуть, завершив труды по «Дворянскому гнезду». Гоша был невесел. Оказывается, перед отъездом его где-то на студии случайно обнаружил Паша и тут же ласково объяснил товарищу, что ему, Паше, срочно нужны три тысячи
пятьсот двадцать четыре рубля (что составляло примерно сто процентов Гошиных постановочных), которые он непременно вернет ровно через два дня. Через два дня деньги Рербергу были не нужны, а вот к возвращению из отпуска, сказал он Паше, пусть они непременно будут.
— Какие разговоры?! — воскликнул Паша, ласково укладывая в карман написанную Рербергом доверенность на получение постановочного вознаграждения.
Немаловажный штрих: Гоша и Паша — близкие друзья, причем Гоша исторически выступал в роли старшего друга. Он раньше начал: когда Паша был еще только и. о. гения, Гоша уже ходил в полноправных гениях, что определилось сразу же после выхода в свет «Первого учителя» — его первой с Кончаловским картины, действительно виртуозно снятой.
Спустя месяц Гоша вернулся из отпуска.
— Какие деньги? — изумился Паша, с непониманием глядя на старшего друга и учителя полным чистоты и искренности взглядом. Когда Паша хотел кого-нибудь сразить искренностью полного непонимания того, о чем спрашивают, он всегда смотрел так вот, поверх очков, своими по-детски беззащитными голубыми глазами.
Гоша онемел; хоть он и сам не робкого десятка, но такого в его жизни не было! Кончилось тем, что в течение пяти лет Паша, вздыхая, по крохам и капелькам, возвращал Гоше его же собственные деньги, ведя при этом аккуратнейшую бухгалтерию. Гоша ходил к Паше как в мосфильмовскую кассу — с регулярностью два раза в месяц, в аванс и получку, — и тот по чуть-чуть, аккуратно изымая действующие налоги, отмеривал Гоше то, что ему положено было получить разом
