Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост - Роксана де Бастион
– Иштван, это Эдит. – Зная своего друга, Ласло распознает каменное выражение лица Стефана и предвидит неизбежную вспышку гнева.
Стефан едва заметно кивает и молчит, откинувшись на спинку стула. От прежней веселости не осталось и следа.
Мне знакомы те доли секунды, в течение которых я пытаюсь разобраться в эмоциях; мысли снуют туда-сюда так быстро, что это почти незаметно даже для меня самой. После минутного молчаливого внутреннего спора, во время которого Эдит и Ласло созерцают меню на противоположной стороне стола, Стефан решает не сохранять самообладание:
– Где моя мама? Почему вы ее не привезли?
– Думаю, для нее это было бы слишком тяжелым путешествием, не так ли? – Хотя Эдит и говорит строгим тоном, она сохраняет спокойствие, в отличие от своего оппонента. В результате Стефан еще больше повышает голос.
– А по-моему, не тебе решать, – огрызается он и продолжает дуться в одиночестве до конца ужина.
Так уж случилось то при первой же встрече моих бабушки и дедушки между ними разгорелся жаркий спор – один из многих. По-видимому, спорить они не переставали никогда.
Вот так мы познакомились и так поговорили.
В ту ночь они все остановились в простенькой деревенской гостинице. После ресторана пара поспешно попрощалась со Стефаном и удалилась в свой номер.
Конечно, я и не предполагал, что они будут играть там в карты.
Стефан заказывает в баре полбутылки коньяка и внезапно остро осознает свое одиночество. Разочарованный, он забирает напиток со стойки, поднимается в свой номер и ложится на кровать, но как только его голова касается тонкой подушки, раздается тихий стук в дверь. Стефан встает, приоткрывает дверь и видит горничную. Она застенчиво спрашивает, не может ли быть ему чем-нибудь полезна, и он приглашает ее войти.
Хорошие отношения Ласло с руководством идут Стефану на пользу. К середине ноября он все больше беспокоится о своем контракте в «Дунакорзо». Зимний сезон на носу, и Стефан понимает, что к первым декабрьским представлениям не успеет. Он изо всех сил пытается объясниться с командиром, и Ласло замолвил за него словечко. Ко всеобщему удивлению, Стефану предоставляют отпуск на несколько дней, чтобы выполнить условия контракта в Будапеште. Он должен был вернуться в течение недели и отработать оставшиеся две недели в Трансильвании.
Я оказался в Будапеште – и на службу больше не вернулся.
Стефан не получает никаких известий от начальства и полагает, что ему удалось избежать принудительных работ без дальнейших последствий. Он с радостью забывает о железнодорожных путях и ежедневных помоях вместо еды, продолжая жить своей жизнью. Он быстро теряет связь с новыми друзьями, которых завел в Трансильвании: Мы увиделись только гораздо позже, рассказывает Стефан. По его словам, все вернулось на круги своя… Наступает долгая пауза. Я слышу щелчок, когда он нажимает на кнопку паузы, а потом добавляет: до поры до времени.
Глава 8. Они танцевали, пока не наступил конец света
Ограниченное число нот порождает бесконечное количество мелодий. Ребенком я играла на рояле, не подозревая, что мои пальцы давят на те же клавиши, что и пальцы Стефана за много лет до меня. Я благоговела перед звучанием инструмента. Интуитивно я знала, хотя и до конца не осознавала, что всегда можно найти новое сочетание нот, подобрать новую мелодию. Папины пальцы ставили мои детские пальчики на среднюю «до», третью ноту выше и пятую еще выше той, и папа знакомил меня с основами теории музыки. Однако для меня этот язык так и остался иностранным, как венгерский для папы. Он куда больше преуспел в том, чтобы научить меня быть свободной, находить счастье в пении, игре, обучении и сотрудничестве. Странно, но меня утешает то, что Стефан был таким же. Он тоже был свободен в своей музыке, уверен в своей способности чувствовать, импровизировать и создавать мелодии без ограничивающих теоретических знаний или фундаментального образования. Я представляю, что он тоже пристрастился к поиску новых композиций, когда из ничего создаешь что-то, что находит отклик у окружающих.
На протяжении всего 1941 года Стефан посвящает себя написанию песен, создавая впечатляющее портфолио композиций для будущего в музыке, которому не суждено было сбыться. Это самое плодотворное время в его жизни как композитора, кульминация творческой деятельности, которая совпала с ростом политического напряжения и отражала ощущение надвигающейся катастрофы.
Он сотрудничает с несколькими поэтами-песенниками, которые кладут слова на музыку Стефана. Наиболее значимое сотрудничество – с Иваном Сенешем. Есть что-то особенное в этом творческом союзе Стефана и Ивана, которому на тот момент всего 16 лет. Несмотря на юный возраст, стихи он пишет легко и естественно. Этот дар он унаследовал от своего отца Андора, который недавно безвременно ушел из жизни. Андор был хорошим другом Аладара, и у Стефана остались приятные воспоминания о том, как они вместе музицировали на семейных вечеринках, когда семейство Хольцер-Бастай только переехало в Будапешт. Именно жена Андора предложила им сотрудничать в память своего супруга. Стефану эта идея понравилась, и он не раздумывая согласился. Во время первой рабочей сессии Стефан рассказывает Ивану о том, как они с его отцом, пусть и в шутку, начали писать музыкальную комедию. «Разве не было бы здорово, если бы мы воплотили ее в жизнь?»
Они приступают к работе, сочиняя музыку в квартире-студии Стефана, а также за «Блютнером» на площади Святого Стефана. Там же они одновременно наслаждаются сытными ужинами с Катицей и Аладаром, которые всегда с радостью слушают мелодии, сочиненные в этот день. Стефан и Иван пишут несколько песен, а, когда творческий процесс замедляется и им требуется передышка, приступают к созданию музыкальной комедии. Вместе они заключают договор на выпуск нескольких своих композиций, которые записывают разные певцы и оркестры.
У меня есть несколько кассет с этими записями, так что все, кому интересно, могут их послушать!
– Мне интересно! – громко кричу я и ставлю кассету на паузу.
Это настолько интимное ощущение – слушать рассказы Стефана, «проводить» с ним время, что на краткий миг я забываю, что дедушка меня не слышит. Я просматриваю кассеты, которые взяла с собой в Лондон, но эти композиции найти не могу. Я делаю мысленную пометку спросить сестру и тетю Юлию: может быть, они знают,
