Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин
При этом ИРО все это ничего не стоило, так как одни вещи, более солидные, вроде материалов для мебели, она получила за бесценок с баз, оставленных филиппинцам американскими войсками; разное оборудование, как, например, для водопровода, электрической станции, санитарного отдела, большей частью откапывалось среди брошенного американцами имущества и приводилось в порядок своими силами; труд был даровой – эмигрантский. Зубоврачебный кабинет был всецело создан врачами-эмигрантами, предоставившими в общественное пользование все собственное оборудование, вплоть до зубоврачебных кресел[348].
Несмотря на многие тяжелые стороны лагерной жизни, жители Тубабао, с присущей российскому народу выносливостью и долготерпением, юмором и жизнерадостностью, делали все возможное, чтобы скрасить ее. Лагерные улицы, приведенные в сносный порядок, несмотря на частые дожди, получили громкие названия – Невский проспект, Адмиральский проспект, Светланка, Тверская. Открытое место с громадной, никогда не высыхающей лужей перед большой палаткой, в которой устраивались представления, получило название Театральная площадь. На одной из палаток, населенной неунывающими людьми, красовалась вывеска – «Гусарский монастырь».
Лагерная жизнь продолжала быть тяжелой. Жителей лагеря долго кормили американскими консервами из запасов четырехлетней давности. Консервные банки приходили ржавыми и вспухшими, малопригодными для питания. Несмотря на жаркий климат и частые дожди, которые должны бы способствовать выращиванию овощей, они, по крайней мере в свежем виде, редко появлялись в лагере. Женщины, работавшие по очереди в кухнях, требовали проверять провизию, прежде чем принимать ее; иногда она была настолько плоха, гнила и червива, что значительную часть ее приходилось выбрасывать, что отражалось на размере пайка.
Жалобы на недостаточное питание шли заведующему лагерем и в главный отдел ИРО. О недостаточном питании знали и представители филиппинского правительства в Гуиане. Они были заинтересованы в благополучии беженцев настолько, что даже предложили администрации ИРО увеличить продовольственный паек с 35 американских центов, отпускаемых в день на человека, и довести его хотя бы до 43 центов, что составляло прожиточный минимум. По распоряжению филиппинских властей в лагере было уничтожено большое количество испорченных консервов.
На жалобы о недостаточном питании один из первых директоров лагеря, Прайс, заявил, что ИРО считает питание достаточным, что население тубабаоского лагеря получает его в два раза больше, чем население беженских лагерей в Германии. Заявление Прайса, что в лагере убивают в день по три-четыре головы скота, тратят на содержание его 122 000 песо в месяц и что лагерные холодильники забиты свежими продуктами и зеленью, не изменило положение, и вопрос с питанием продолжал оставаться острым долгое время.
С однообразным или недостаточным питанием еще можно было как-то мириться, но не с некоторыми отвратительными сторонами лагерной жизни. Одной из таких была постановка почтового дела. Неизвестно, по чьему распоряжению был заведен этот порядок, филиппинскими ли властями, опасавшимися проникновения нежелательных элементов на Филиппины, администрацией ли ИРО, у которой могли быть какие-то свои соображения, или к нему имели отношение «блюстители политической белизны», продолжавшие свою добровольную деятельность на Тубабао.
Письма, отправляемые лагерниками, должны были быть написаны по-английски и сдаваться на лагерную почту в незапечатанном виде. В таком виде они проходили через руки заведующего почтой (М. Кац, бывший «советский гражданин»), затем переотправлялись для более подробного просмотра цензорам, назначенным для этого дела из среды жителей лагеря по рекомендации РЭА (одним из таких цензоров называли девятнадцатилетнего сына Бологова). Для отправки писем следовало приложить 40 или 80 центов – по усмотрению помощницы Каца, которая должна была наклеить марки и отправить их. На беженском жаргоне эти письма назывались «смертниками», так как большинству их суждено было остаться погребенными на Тубабао. Позже, по мере развития лагерной жизни, на свалках было найдено несколько сот оплаченных, но не отправленных писем.
Когда был открыт арбитражный суд, то одним из первых разбирательств было дело помощницы Каца. Все ранние подозрения подтвердились. Собранные ею деньги на марки она присваивала, а письма уничтожала.
Позже попал в историю и Кац. Около его стола были найдены вскрытые конверты и порванные письма. Сообщили филиппинскому чиновнику. Тот призвал Каца, потребовал ответа. Кац отрекся от всего; только когда ему пригрозили судом и заключением в тюрьму на срок до 12 лет, перепуганный Кац раскрыл историю с перлюстрацией писем, назвав несколько имен, замешанных в ней.
Не лучше была поставлена доставка посылок. Жители лагеря получали уведомления об отправленных им посылках, но это еще не означало, что посылки могли дойти в сохранности. Если они и доходили до лагеря, то могли легко затеряться в почтовом отделении при том порядке, который существовал там.
Из Америки на Тубабао было отправлено несколько больших тюков с одеждой, одеялами, бельем для распределения среди беженцев. Кое-что было роздано, остальное попало в Манилу и другие места, где продавалось с лотков. В лагере шли разговоры, росло недовольство. Обсуждали подобные истории на все лады, искали виновных – и еще больше чувствовали гнет бесправного существования, свою горькую зависимость от безответственных, бесчестных людей.
По прибытии на Тубабао все проходили через «исповедь», как назывались нудные опросы и докучливое заполнение длиннейших анкет для филиппинского правительства. В них пестрели вопросы об отцах, дедах, прадедах, о том, кто чем занимался, чем болел и от чего умер. К анкетам прилагались фотографии, которые снимались тут же на месте.
«Сцена с фотографом. Старого человека поставили у столба, дали в руки номер, приказав держать крепко у груди. У того от волнения дрожат руки, и номер прыгает во все стороны. „Крепче держите“, – говорит фотограф. „Да не двигайте же номером“, – грубо кричит он. „У него руки дрожат, он же не нарочно“, – раздаются голоса в толпе. После того как его сняли, он, продолжая держать номер у груди, обращается к фотографу: „Ну что же, теперь надо еще и на спину! Ведь каторжан всегда так клеймят!"
И в его дрожащем голосе слышится столько затаенной горечи, что все разговоры в очереди сразу смолкают»[349].
Среди пяти с половиной тысяч человек, вывезенных из Шанхая на Тубабао, находились представители почти всех народностей, населяющих Россию, великороссы, украинцы, поляки, белорусы, эстонцы, латыши, армяне, грузины, евреи и т. п. Все они были эмигрантами и проживали в Китае в течение многих лет. Среди них было около двух тысяч человек, перешедших в первые годы после окончания войны в советское гражданство и затем, под давлением многих причин, отказавшихся от него.
Несмотря на то что всем обитателям пришлось одинаково делить трудности лагерной жизни и жить бок о бок, эти лица продолжали вызывать к себе недоброжелательное отношение со стороны
