Леденцы со вкусом крови - Дэниел Краус

веки, то ли слишком сильно, то ли, наоборот, недостаточно. Как будто под ними были вовсе и не глаза Грега Джонсона, а стекляшки. То ли работник морга выскреб глаза и заменил их таким образом, то ли настоящие глаза выскочили из орбит, когда грузовик врезался в мальчика. Джеймсу представилась ужасная картина: один глаз Грега раздавливает колесо, а другой уносит трудолюбивая белочка. Джеймс не хотел, чтобы мозг подкидывал ему такие картинки, но ничего не мог поделать.

– Я не дотянулся, – сказал Реджи, – но у Грега было что-то в волосах, у затылка, вот тут. – Реджи коснулся своей головы в том месте, где у взрослых мужчин образуется плешь. – Я думал, это четки. Ну, знаешь, бусы такие для верующих, но откуда у него четки в волосах? Потом я подумал, что это букашки. Что в него, наверное, впились клещи. – Реджи говорил спокойно, чтобы Джеймса пробрало. Получилось. Реджи пожал плечами. – Но, похоже, это были какие-то стежки. Крупные такие. Или скрепы. Чтобы башка не раскрылась.

В другой части дома началось движение: тяжелые шаги по винтовой лестнице, хлопанье ящиков, скрип аптечки. Родители Джеймса несли ему траурные туфли и галстук. Реджи незамедлительно нырнул в окно, спустился на крышу минивэна и исчез в зарослях одуванчика.

И вот он, Джеймс Вал, сидит в минивэне с поблекшими волосами и напряженным пепельным лицом, и каждый камушек под колесами минивэна пробирает его до костей. Он едет на первые в своей жизни похороны, и ему невероятно плохо. Главное, чтобы там не было Реджи, тогда не придется строить хорошую мину и тянуть спину.

Нет, Реджи точно придет, тем более мать работает, еду разносит – так что он будет один. Реджи такое ни за что не пропустит. А если похороны пропустит Джеймс, то Реджи назовет его трусом и будет прав.

Минивэн повернул, и перед глазами появился кладбищенский склеп, а за ним – Иисус на кресте. Затем появились могильные плиты, сотни, целая армия плит. Джеймс читал имена: Смит, Кауфман, Браун. Ни одного Джонсона Джеймс не разглядел, и на миг у него возникла надежда, что все это – просто ошибка. Вгляделся попристальнее. Трава, несмотря на пасмурную погоду, была ярко-ярко-зеленой. Он задался вопросом «почему», и ему стало еще хуже.

Из окна минивэна он увидел пару дюжин складных металлических стульев, накрытых синим брезентом. Брезент громко хлопал под порывами ветра. Джеймс поднял глаза. Облака напоминали мокрые бумажные пакеты – через них должен был вот-вот просочиться дождь. На кладбище уже собрались люди, все они поглядывали на небо, готовясь раскрыть свои черные зонты. Они перешептывались и обменивались скупыми рукопожатиями. Джеймс сказал себе, что это выглядит так, будто рукопожатие – само по себе приглашение в свежевырытую могилу.

Рядом с гробом в небо глазел Реджи, маленький и бледный на фоне всех этих взрослых в черном. Вилли не придет. Повязывая Джеймсу галстук и заправляя непослушный подол рубашки, родители сказали ему, что похороны слишком сильно ударят по Вилли, который и без того был ранимым. Даже до всего этого кошмара, до того, как у него на шее появился уродливый морщинистый шрам, до того, как ему стало необходимо каждое утро аккуратно укладывать изуродованное плечо в заколотый английскими булавками рукав. Позже Джеймс повторил эти слова Реджи. Тот сказал, что Вилли не настолько уж чувствителен, но рассудил, что приходить сюда ему действительно не стоит. Взрослые при виде его культи расплачутся навзрыд, как и на поминках.

Минивэн остановился. Двери открылись, и в салон ворвался сухой воздух. Джеймс почувствовал, как под порывом ветра отрывает лоб от стекла.

Теперь он сидел снаружи на неудобном стуле рядом с Реджи. Неподалеку стоял гроб Грега Джонсона – детский, серебристый, как сбивший его грузовик, заколоченный и уже обсиженный птицами. Мальчик был мертв. Его спина переломилась, как тростинка. Его глаза выскочили из орбит. Его голову размазало о бетон.

Он умер быстро. По крайней мере, им так сказали.

Панихида была недолгой. Кто-то зачитал Писание. Из-за облаков показалось солнце, и тени от могильных камней потянулись к скорбящим, но никто не убежал. Одна такая тень накрыла Джеймса, и у него екнуло сердце. Ему стало дурно, а когда дурнота прошла, глаза наполнились слезами. Он попытался их скрыть, чтобы не увидел Реджи, но не знал, почему он плачет. Мальчик был едва ему знаком. Он сделал глубокий вдох, почуял запах земли и задался вопросом, не попадет ли в мамин альбом некролог этого Грега и не появится ли однажды на его страницах надпись: «Здесь покоится Джеймс Вал».

Четверо мужчин встали, чтобы предать Грега Джонсона земле. Гроб опускали на толстых ремнях, прикрепленных к каким-то шкивам, и он содрогнулся, будто был слишком тяжел и набит мокрым бельем, старыми тряпками. Джеймс протер глаза: он и был набит старыми тряпками, да. Один угол гроба слишком провис. Руки мужчин тряслись от напряжения, но они подались назад, чтобы вернуть равновесие. У Джеймса перехватило дыхание: он был уверен, что сейчас гроб опрокинется и оттуда вывалится Грег, у него разойдутся скрепы и развалится голова.

Мужчины не сдавались. Плечи загнулись внутрь, мышцы напряглись. Но вес был слишком велик – ведь это тяжесть смерти, а она в итоге всех утянет вниз.

Цель таких кичливых подростков – саботировать распоряжения взрослых

Реджи долго лежал у Джеймса на крыше. Он думал о своем доме, который целиком мог уместиться у Джеймса в гостиной, но все равно был лучше двух предыдущих его домов – двух попыток запихнуть его в свободную комнату у маминых бойфрендов, теперь уже бывших. Он видел, как ушла домработница Валов, Луиза: наверное, устала ждать. Реджи знал Луизу большую часть жизни, обожал ее за черный юмор и жизнерадостность, но был терпеливее ее во сто крат. Он слушал, как старинные дедовы часы в кабинете мистера Вала пробили шесть, а потом и семь. Это было как задерживать дыхание под водой: если дышать медленно, ровно и не двигаться, можно оставаться в этом состоянии всю ночь. Он уже так делал.

Наконец он услышал, как Валы пришли домой. Размеренное дыхание в этот момент не сбилось. Он почуял запах мяса на плите, ощутил на языке вкус хлеба и зеленых овощей. Услышал, как на стол ставят фарфоровые тарелки. Как стучат об пол стулья и со скрипом придвигаются к столу. Запели бокалы, звякнуло столовое серебро. Он ждал.

У Реджи не было ни братьев, ни сестер, а отец сидел в тюрьме. Мать денно и нощно трудилась в