Леденцы со вкусом крови - Дэниел Краус

Давление в плече нарастало. Он взглянул на него и впервые испытал настоящий страх. Учитывая, как оно разбухло, Вилли почти готов был увидеть, как из тела с радостным стрекотом ползет на свободу полчище тараканов. Но увидел только острый обломок кости. Вилли впервые изменился в лице: наморщил нос, а по мягкой коже переносицы пробежала неглубокая складка. Плечо болело. Очень болело.

Вилли решил, что надо бы встать. Это было самое трудное решение в его жизни. Не станет ли еще больнее? Не вывалятся ли из дырки, где должна быть рука, все его потроха? Он должен был попытаться, он должен был дожить до лета, а уж потом – хоть в могилу. Но не сейчас, не за восемь недель до игры. Он напряг лицо и шею, пытаясь заставить работать узкий клинышек грудной клетки.

Тело осталось неподвижным. Казалось, оно состоит из таких же мелких веточек, что лежат здесь, на дороге, и если он попробует встать – сломает позвоночник.

От страха в животе скатался ком, поднялся по пищеводу и застрял в горле. Вилли приподнял голову, чтобы заглянуть за опухшее плечо. Там виднелось то, что осталось от руки: ошметки и что-то вроде кляксы.

Вилли запаниковал и заплакал. Где носит его папу? Он звал на помощь так рьяно, что кислота из желудка добралась до языка и зубов. Он мотал головой туда-сюда, искал глазами людей, дом или хотя бы телефонную линию. Почувствовав активность, тело проснулось, и Вилли узнал еще кое-что. Другую его руку, правую, выдернуло из сустава. В правом ухе застрял камушек. В левую икру глубоко впилась бутылочная крышка. Оба ботинка, убитые водой из ручья и мусорбольной пылью, сорвало с ног. Голова осталась цела, зато на плече была ссадина, оттого что его проволокло по дороге: глубокая овальная борозда истерзанной плоти.

Затем плечо разъехалось со звуком рвущейся кожи. Вилли Ван Аллен потерял сознание, и лишь мелькнула мысль, что для него лето не наступит никогда.

* * *

Но оно наступило. Доказательств было предостаточно.

Ветер дул так, что его можно было увидеть. Трава зеленела так, что ее можно было услышать. Смех можно было обонять, как растаявшее мороженое в вафельных рожках – вот настолько были счастливы все эти горожане с дачным загаром, в кепках с логотипами семеноводческих компаний, в совсем новых платьях, где еще остались вмятинки от магазинных вешалок.

Лето наступило, восемь недель прошло, – он дожил! – и какая же прекрасно-чудовищная стояла жара. В такие дни быть девочкой было чуть ли не преступно, зато все двенадцатилетние мальчики были опьянены свободой. По всеобщему мнению, солнце в том году стало ближе, нависало прямо над головой, щекоча листья деревьев и поджаривая кожу, как корочку. Вилли, Реджи и Джеймс все время бегали: по грунту игрового поля, по асфальтобетону детской площадки, по колючим зарослям конопли, махая руками и растягивая дыры на штанах. Вилли – в полосатой одежде, со все еще забинтованной культей, Джеймс – в чем-то неудобном и с пуговицами, а Реджи, как всегда, – в хвосте.

Реджи хватало уверенности пропускать друзей вперед, и зачастую он не носил почти ничего, потому что мог чисто по приколу сжечь и выбросить одну футболку в пруд, другой – поймать лягушку, а еще одной – вытереть запекшуюся сажу с окон того жуткого заброшенного сарая, чего с нетерпением ждал всю зиму. Они даже не помнили, когда это было – так много прошло времени. Вилли выдвинул теорию: мать Реджи, мисс Филдер, она же «просто Кей», должно быть, говорила про этот сарай, еще когда была беременна Реджи. Или о том чудесном кладбище автомобильных покрышек. Или о той канализационной трубе, настолько огромной, что на ней можно было стоять. Или о том закутке под железнодорожными путями, где каждый проходящий поезд обдавал тебя прикольными хлопьями грязи и ржавчины. Либо мать Реджи без умолку твердила об этих местах, либо они притягивали Реджи, посылая сигнал на какой-то секретной, недоступной друзьям частоте. Потому что Реджи откуда-то знал о них всех, и, насколько помнил Вилли, он ни разу не заблудился по дороге к запретным местам и ничего не боялся.

– Грядет вторжение марсиан, – однажды напророчил он, – и наши родные погибнут в боях.

Ярмарка всегда приезжала в город в первую неделю лета, сразу после начала каникул. Над зеленой лужайкой ярмарочной площади вздымались тенты, передвижные закусочные и аттракционы. Мужики, работавшие на аттракционах, были «мужикастее» всех прочих. Они были жирнее отцов Джеймса и Вилли (Реджи рос без отца), их бороды были гуще, а волосы – длиннее. Объемные предплечья в татуировках, кисти, в которые въелся запах керосина… Вилли чувствовал, что его увечье бесит этих людей не настолько, как прочих, но все же и жалости они не испытывают. Они стояли, скрестив руки, и смотрели на мальчиков с насмешливым интересом.

Мальчики побежали дальше.

– Мы все женимся, – пообещал Реджи. – И будем рядом, когда наших жен не станет.

Они попытались лопнуть два шарика тремя дротиками, но не смогли. Попытались забросить баскетбольный мяч в кольцо, но не смогли. Попытались насадить пластмассовое кольцо на бутылку из-под газировки – ну хоть на какую-нибудь, ну же. Лицо Вилли было липким от сладкой ваты, потому что он не мог вытирать его второй рукой. Джеймс пошарил по карманам и наскреб доллар на зеркало с выгравированной на контуре красоткой, но потом отдал его Реджи, рассудив, что родители не потерпят дома таких вульгарностей. Ведь на всех трех этажах у них сверкают чистые во всех смыслах зеркала. Домработнице семейства Уолов было предписано еженедельно мыть все зеркала, а также – полы, окна и выключатели. Джеймс находил такую тщательность избыточной, но и Вилли, и Реджи замечали, как пристально он смотрит в эти зеркала, как будто выискивая некие скрытые изъяны. Иногда он на целую минуту прижимал ноготь к верхней губе, а потом убирал его и показывал друзьям, как это место побелело. «Смотрите, – говорил он, – у меня тут шрам, как у мамы». Вилли плохо понимал, зачем Джеймсу нужен такой «шрам» и зачем он так мучается ради этого временного «шрама».

Они сидели на вершине колеса обозрения, внизу кто-то выходил. Реджи указал на огни на окраине города и попытался задуть их, как свечки. Джеймс объявил, что хочет стать бейсболистом, когда вырастет, но этому не бывать, потому что он слишком тощий. Вилли спросил Джеймса, какую машину водят его родители, потому что его мама хочет такую же, но говорит, что она слишком дорогая. Однажды, предсказал Реджи, он станет известным преступником или известным копом – его