Леденцы со вкусом крови - Дэниел Краус

с липучками залепил мою одежку, вот я и застрял. А может, все проще. Может, я просто пришел в себя, потому что, черт возьми, на этом моя история не заканчивается. Это история Робби. В конце концов, это его дело, а не мое.

Робби надувает щеки, как будто его все еще тошнит, и его зубы стучат, как кастаньеты, а зловонный пот производится его кожей так обильно, что это уже даже на дождь не похоже, это форменный, мать его, град. Он медленно… да, ужасно медленно… протягивает свой вонючий старый мешок. Крольчиха и Енотиха широко и белозубо улыбаются, и вот он исчезает, исчезает весь мир – за считаную секунду: мешок опускается все ниже, а пластиковые тыквы поднимаются все выше, и пути назад нет, и никакая попутка не увезет нас из той жопы, куда затащил нас Робби.

Рука с мешком вдруг меняет направление. Свободной лапой Робби хватает дверную ручку. У девочек на лицах – комично-глупые, растерянные гримаски. Миссис Ф. просто удивляется. Жалко на это смотреть: между ней и Робби все же очень серьезная связь. В то же время, хотя боль пронзает быстро, как игла, а потом все заканчивается, Робби захлопывает дверь прямо перед их милыми светлыми лицами, и все заканчивается, и мне кажется, что мы все заплакали по-настоящему сильно: одно рыдание в унисон, на всех. Только никто из нас по-настоящему не заплакал. Вообще ни одного звука не раздалось: мышка не пискнула, сверчок не прострекотал, никто никак и пикнуть не посмел.

Призраки

Мы пялимся на дверь, слышим, как миссис Ф. что-то говорит внучкам, и вскоре всей честной компашкой они убираются с крыльца. А мы стоим, сами себе напоминаем роботов, отключенных от какой-то общей сети. Типа, а как теперь быть? Рычаг – в положение один, поршень – в положение два. А что дальше-то? А поди пойми. Никто не знает. Что же ждет миссис Ф. и ее внучек в эту ночь? Наверное, пойдут себе дальше. Еще наведаются туда, где конфеты подают в золотой фольге с надписями на французском. Конфеты в обсыпке из соли.

Робби поникает. Иначе и не скажешь. Его шея становится как резиновая. Дряблые щеки и губы натурально сползают с лица. Даже грудь обвисает под рубашкой на пуговицах. Ко всему прочему – его пальцы разжимаются, и бельевой мешок падает на пол, хрустя и потрескивая, будто полный дохлых жуков.

Помните казус Даг с выключателем? Ну так это фигня. Никогда не видел, чтобы ее так проняло. Глаза у нее становятся как стеклянные шарики, лицо пунцовеет, прекрасные черты болезненно заостряются. У бедняжки натурально отвисает челюсть. Слюна пузырится у нее во рту, как слишком горячий суп, и она кричит, и все, чего я хочу, – упасть на пол и прикрыть телом Лили, потому что более громкого и ужасного ора мне пока еще слышать не доводилось:

– Да они же с тобой как с говном обходились, Робби! Ты десять лет ползал на брюхе ради кучки никчемных змей – да им же плевать на все и вся, кроме их идеальных домов и идеальных детей! Что бы ты им ни устроил – это же все пшик, если учесть, сколько боли причинили тебе! Они должны заплатить за это все, Робби. Они должны!..

Робби держит голову так, будто слова Даг – этакая совокупная «кричалка» каждого полузащитника, с кем он когда-либо играл в футбол. Эти слова его бомбардируют. Сотрясают. Слюна, брызжущая с губ Даг, похожа на кровь.

– …должны заплатить, и именно сегодня! Ты же это спланировал! Мы это спланировали! В твоем дурацком альбоме для вырезок уже миллион лет не было ничего достойного, но сегодня-то… сегодня все должно стать иначе! В наших дурацких альбомах для вырезок хоть сегодня должно появиться что-то стоящее! Нельзя сейчас распускать нюни, Робби! Я этого не допущу!

Робби дает ей пощечину. Я никогда не видел, чтобы какая-либо часть тела этого жиробаса двигалась так быстро. Его рука стала вся из себя как какой-то зверек, отдельный организм, вроде хорька Кайла Кетчама в шарфе. От удара голова Даг немножко запрокидывается, и ее пунцовая щека натурально после этого багровеет. Отпечаток получается славный: проступают пальцы Робби и даже линии на ладони, смахивающие на извилистые дороги, тянущиеся по «Сосновому утесу Гленн». Звук пощечины отдается эхом, как будто все мы стоим в величественном каньоне, только никто не чувствует вдохновения по этому поводу. Не думаю, что кто-то из нас чувствует что-либо, помимо очень стылого оцепенения.

За всю свою жизнь я ни разу не видел, чтобы мужчина выглядел таким грустным. Такое ощущение, что он вообще уже не живой, а самый настоящий мертвец, силящийся найти дорогу обратно в могилу. Его ботинки, шаркая, расчищают дорогу через копившийся тут всю взрослую жизнь Робби мусор. Он кое-как добирается до спальни – ужасно много времени на это требуется, целая, мать ее, вечность. Последнее, что он делает перед тем, как скрыться с глаз долой, – подхватывает бутылку «Бешеного пса». Никаких последних слов, ничего. Он закрывает дверь и уходит. Скрипнули пружины на кровати – и тишина.

Даг держится за фиолетовую щеку. Ее крылышки ходят ходуном, и они такие драгоценные и нежные, что я даже боюсь, как бы они не порвались. Она трогает ногой пакет с конфетами, как будто это собака: ну, типа, проверяет, спит ли, издохла, или что там еще могло произойти. Зря, конечно, она начала это: как принялась пинать этот мешок несчастный, так и не остановилась. Бедные конфеты разлетелись по сторонам. Как потроха, да – уж это сравнение набило оскомину, а все равно лучше не скажешь. У Даг, конечно, сегодня эмоции за край выливались. Ей тоже было тяжело. Но то, что с ней творится сейчас, – это вот что-то новенькое. Слава богу, в какой-то момент ей надоедает бесчинство – и она начинает расхаживать по какой-то зацикленной траектории, типа цифры восемь. Ее блестящая туфелька задевает пакет из «Макдоналдса», и тот резво взлетает, что твой воздушный шарик.

Дивные части мушиного костюма громко хрустят, стоит Даг склониться к полу. Там, где лежал пакет, она находит мой метательный диск в виде дракона с лезвиями-косами. Даг внимательно изучает эту красопетку из нержавеющей стали. Никто, кроме меня, никогда не держал в руках сюрикен. Стоит признать: Даг эту штуку вертит в руке так, словно тайком брала уроки ниндзюцу, а не пиликала на фортепиано и флейте. Большая разница – в том, что