Леденцы со вкусом крови - Дэниел Краус

ссыкливый идиот, все высматривал Робби – будто он рейнджер, посланный спасти меня, неумеху. Наш жиробас покинул ванную во всеоружии: волосы прилизаны, рубаха заправлена, вид донельзя деловой, если, конечно, не обращать внимания на налипшие кое-где на рожу клочки туалетной бумаги. Робби смотрит на Даг и Лили, Даг и Лили – на меня, а я – на Робби, замыкая круг, и я знаю, что за мысль единовременно проносится у нас в головах: да ну на хрен, мы не готовы.

И наступает тишина, напряженная такая, зараза.

Снова звонок орет дурниной. Будто сирена воздушной тревоги: приближается торнадо, ныкайтесь. Третий звонок – поздновато спохватились, торнадо несется по Желтой улице и разматывает нас в фарш. Паника в нашем стане тотальна, и Робби хватается за свое торчащее пузо, будто снова вот-вот обосрется. Но нет, не в этот раз, он тут самый взрослый, и он-то знает, кому следует выйти на шаг вперед, выпятить яйца, напыжиться-надуться.

Робби шумно выдыхает и потуже затягивает галстук, как будто ему нужно выступить с важной презентацией на Уолл-стрит, и действует быстро, не успев подумать дважды. Он выпячивает живот, хватает пакет с убойными конфетами и пробегает мимо с такой скоростью, что я ударяю его локтем по голове и мне даже становится больно. Вблизи Робби не выглядит таким уж денди. Кожа у него «плывет», как воск, в ушах остался крем для бритья, рубашку разукрасили пятна пота. Когда Робби в первый раз берется за ручку, его рука соскальзывает, потому что вспотела. Ему приходится успокоиться, прежде чем он ухватится за нее как следует.

Двое крошечных девчушек в костюмчиках. Неудивительно, правда? Так почему же у меня так сильно бьется сердце? Наряды не такие изобретательные, как у Даг, зато легко понять, что за образ. Одна – крольчиха, у нее кроличьи уши. А другая – енотиха, под глазами черные кружки. Две белые девчонки, блондинки, костюмчики – явно не дешевый ширпотреб, и это само по себе – нехилый повод задуматься, потому что они ж явно не с Желтой улицы. Потом я смотрю на взрослую тетку при них. А, эту суку я знаю. Милую пожилую суку в круглых очках и с каштановыми с проседью волосами, нынче почти совсем уже седыми. Эта сука – это же наша миссис Фуллертон собственной персоной.

Лыбясь, миссис Фуллертон демонстрирует коричневые, как часто бывает у стариков, зубы. Она легонько похлопывает Крольчиху и Енотиху по плечам, и они выводят в унисон:

– Сладость или гадость!

Голосочки невеселые: их явно вгоняет в мандраж наш титан Робби, он на их фоне – как псих с бензопилой. Да и райончик вдобавок – так себе: повсюду битое стекло и презики валяются, пакетик с дурью найти легче, чем монетку, еще и крысы шуршат во мраке. Крольчихе и Енотихе тут не место. И они смекают, что к чему: не тупые ведь.

Миссис Ф. вся из себя такая веселушка. Все как всегда. Такой смех и юного убийцу заставит задуматься, не перепадет ли ему тут кусок дармового пирога с клубникой. Я чертовски рад видеть высохшую старую нахалку, прежде чем осознаю насущные обстоятельства.

Крольчиха и Енотиха протягивают нам свои пластиковые корзиночки в форме тыкв, ожидая подачки. Робби стоит столбом, сжимая в руке пакет, до отказа набитый отравленными конфетами. Миссис Ф. странно смотрит на него – и все такие неподвижные-неподвижные.

Пожилая леди кладет руку на грудь, осознавая, что поступилась хорошими манерами. Она говорит:

– Робби, дорогой, это мои внучки.

Ее палец с крупным золотым кольцом постукивает сперва Енотихе, потом Крольчихе по макушке. Она называет их по именам. Милые имена для милых маленьких белых девочек. Но они не укладываются у меня в голове, потому что я потрясен. Внучки? У миссис Ф.? Как так вышло?

– Ну разве они не прелесть? – умиляется старуха, а Робби так и торчит там, где торчал, и она добавляет: – Они – свет моей жизни, эта парочка маленьких непосед. – Робби продолжает торчать, и тогда она произносит: – Давненько у меня не было маленьких деток неподалеку…

А Робби торчит столбом.

Крольчиха и Енотиха опускают тыквы-корзиночки. Они сбиты с толку. Да и миссис Ф. – тоже, но она хорошо это скрывает, ибо умеет гладко стелить. И она говорит:

– Дорогой, это деточки Роя. Жаль, но в последнее время мы редко видимся – очень уж редко, до боли в моем старом сердце! Помнишь, я говорила, что Рой с семьей переехал в Вирджинию? Кажется, только вчера это было, но четыре года уж прошло… Конечно, я его ни в чем не виню: прекрасное предложение по работе, такое не каждый день дается… Да и детям так лучше. Безопасный район, неподалеку престижная школа… Но я солгу, если скажу, что без них мне не одиноко.

Губы Робби шевелятся. Совсем чуть-чуть. Если бы мы заключали пари, я бы поставил на то, что он пытается сказать: «Да, мэм», как он всегда говорит в адрес миссис Ф., да только сейчас толстяк и пикнуть не может.

– Рой и его жена, – продолжает старуха, – сегодня вечером приглашены на званый ужин к старым друзьям. Собирались пропустить его и провести время с детишечками, – поохотиться на сладости! – но я сказала: нет-нет, что вы, вы ступайте, повеселитесь в кругу друзей. А бабушка соберет конфетки – у меня хоть и коленки больные, а все ж не так это и трудно… Конечно же, я не против. Это же такой веселый праздник: все в масочках, все веселятся, и дети, и взрослые… Ох, что-то понесло меня, понесло…

Капля пота замирает на самом кончике носа Робби, и я осознаю, что и сам потею, сильно потею, будто через кожу у меня вытекает все то дурное, что я натворил. Черт возьми. Как я мог сделать столько плохого за один день? Я воровал, лгал, сквернословил, проявлял неуважение к старшим, убил собаку и вытворял черт знает что с опасными химикатами. Гадость отделилась от меня и завоняла: так уж эволюция распорядилась. Запах крепчает, и надо уже все-таки двигаться дальше побыстрее, а то начнется сущий вонючий кошмар.

– Когда мы разговаривали по телефону ранее, – говорит миссис Ф., – я тебя прямо-таки не узнала. Ты был со мной так резок. Я пожилая женщина, у меня мало дел, поэтому я думала об этом весь день. И я пришла к выводу, что твой голос уже давно не звучал счастливо. И с каждым днем будто хуже и хуже… Может, мне кажется? Ох, знаю, это все – не мое дело. Знаю, я назойливой бываю. Поверь, Рой мне часто