Башня из слоновой кости - Паола Барбато

– Любовь моя, сокровище, детка, я велела его убрать.

– Как убрать – ключи у меня?

– Ну, эвакуатору ключи не нужны.

– Если вы не вернете его в том же виде, клянусь, я найду тебя и этого чокнутого американофила, и вы у меня так попляшете!..

– Знаю, дорогая, с тобой шутки плохи, но твой минивэн в надежных руках.

Пока они орали друг на друга, Мара забрала сумку и вошла в отель. В холле было пусто, за стойкой больше не возвышался портье с бульдожьими щеками. Тяжело ступая, она поднялась на второй этаж. После такого напряженного утра у нее осталось единственное желание: запереться в ванной с кубиком сахара и дозатором.

глупо было ждать, что они поймут

Защитная оболочка рассеялась. Пора было возвращаться к реальности. Эти женщины – не подруги, а лишь спутницы по несчастью, вместе с которыми она пережила травматический опыт: психическое расстройство, заключение. Их связывало не родство душ, а процесс выживания, как пациентов с одной болезнью или уцелевших в авиакатастрофе.

может, мне просто уйти

Она всерьез обдумывала эту мысль, когда открыла дверь и увидела на кровати человека.

– Я не хотела сюда приезжать, – первым делом произнесла Мария Грация.

* * *

Мара застыла в изумлении. Мария Грация провела в «Структуре» три года и одиннадцать месяцев, вышла и вернулась к прежней жизни, словно отбытое наказание было лишь паузой. Тот же нос с горбинкой, светлые глаза, коренастая фигура, привычка поправлять длинные темные локоны, отдаленное сходство с Анной Маньяни[9] – в ней ничего не изменилось. Она была в той же одежде, какую носила на работе в почтовом отделении: белая блузка, юбка до колен, синий кардиган. То же суровое выражение светлых глаз, хмурое, почти угрожающее, как прежде. Этот взгляд удерживал Мару на пороге, не давая сделать и шага вперед.

она не хотела сюда приезжать, она не лжет

– Мне жаль, – только и успела сказать Мара, как в коридоре послышались шаги, и она отступила от двери.

Мойра и Фьямма сначала замерли, как она. А потом рыжая…

щелк

сорвалась с места и завизжала:

– Мадонна, вот это благодать! – и бросилась на Марию Грацию.

Та крепко обняла ее, и они стали кататься по кровати, прижавшись лбами друг к другу, в слезах. Одна твердила:

– Чудо! Это чудо!

А вторая повторяла:

– Я не хотела приезжать, не хотела, это все вы!

Мара заметила, что Мойра качает головой, ее глаза блестят. Она была рада видеть Марию Грацию, как и Мара, но и прекрасно понимала: из всех пятерых только римлянка действительно вышла из лечебницы и физически, и морально. Вернуть ее назад было бы смертным грехом. Наконец Мария Грация вырвалась из объятий Фьяммы и позвала остальных:

– Давайте, идите сюда. Что сделано, то сделано.

И были поцелуи, объятия, слезы… Мару гладили по щекам.

– Конечно, это не ты, о чем речь? Я так и сказала тому полицейскому: вы ошибаетесь, Мариэле никогда бы этого не сделала.

И руки, сплетенные с руками Мойры, как в те летние вечера, когда они сидели на подоконнике, все вместе, и пели похабные песни сверчкам, как девчонки на лесной прогулке. Тогда они и придумали этот жест – их жест: лоб ко лбу, разум к разуму, безумие к безумию. Сейчас все было одновременно прекрасно и ужасно. Наконец, после безуспешной попытки Фьяммы заказать шампанское, все четверо сели на кровать с балдахином. Они ввели Марию Грацию в курс дела: что случилось с Марой, как они попали в этот отель, где и будут скрываться, ожидая поворота в расследовании.

– Я рада, что вы защитили Мариэле, именно эта мысль меня и подтолкнула. К Луиджи нагрянул заместитель квестора, и мы решили, что это неплохой повод съездить к морю. Он укатил на кемпере, а я приехала сюда.

В комнате повеяло холодом.

– Значит, Луиджи знает, что ты здесь? С нами, с Мариэле? – спросила Мойра.

– Конечно, знает. Он мой муж. И никому ничего не скажет, потому что он мой муж, – заключила Мария Грация, с олимпийским спокойствием поправляя длинные черные волосы на плече.

Они тут же сменили тему. Каждая кратко рассказала о своей жизни, притворяясь, будто другие, или хотя бы Мойра, не знают всего. У Марии Грации жизнь была самой простой, самой обыденной.

– Конечно, к работе с посетителями меня не допустили, но перевели в архив, и мне даже понравилось. Там тихо, во всем порядок, я одна, сама распоряжаюсь временем. Знала бы, попросила бы перевести меня раньше. Дети выросли, Микеле в этом году заканчивает пятый класс, в июне будет выпускной – сплошная головная боль. Бьяджо молодец, он в третьем классе, учителя им довольны. В общем, так и живем, мои родители постарели, говорят, что в Риме жить невозможно, каждый год обещаем вернуться, но знаем, что не вернемся…

Мария Грация смотрела на остальных – почтовая служащая улыбалась хозяйке клуба, смотрительнице животных и отшельнице-переводчице, недавно обвиненной в убийстве. Она с облегчением спустила ноги с кровати.

– Я рада, что не нужна вам. Не считайте меня эгоисткой, но я хочу оставить все это позади. – Она взяла сумочку и перекинула ее через плечо. – Поймите, дело не в вас. Вы в моем сердце, девочки. Всегда, каждый день, я навечно с вами. Но я не могу вернуться назад.

– Иди сюда! – улыбнулась Фьямма, распахнув объятия.

Они снова обнялись все вместе, прижавшись лбами, как регбисты перед матчем, обменялись напутствиями, обещаниями, поцелуями, всплакнули. Только у двери Мария Грация замешкалась. Заправила локоны за уши.

– А что Беатриче? – спросила она. – Не появилась?

– Она на Сицилии, ей сложнее сюда приехать, это бросилось бы в глаза, – тут же оправдала ее Мойра.

– Возможно, – ответила Мария Грация сухо, как будто щелкнула пальцами.

Старые обиды умирают с трудом. Мария Грация вышла, но перед тем, как исчезнуть, послала Маре воздушный поцелуй.

– Я сказала тому полицейскому, что он ошибается, не потому, что ты не убийца, а потому, что ты бы никогда не сделала такую гадость Луке. Как я не сделала бы этого своему Луиджи.

Красный коридор поглотил ее. Мара, Мойра и Фьямма молча смотрели на пустое зеркало на двери – наконец кто-то тихо произнес:

– Вот проклятый.

8 мая 2014 года

– Да я шучу, любовь моя, шучу! Ух, какая обидчивая мама!

И хохот. Луиджи Монтемарио работал охранником в фирме своего брата, благодаря чему вся семья переехала из Рима в Павию, из хаоса и постоянного напряжения в порядок и покой. За это они все были ему благодарны. Каждый вечер