Сезон комет - Валентина Вадимовна Назарова

качалки и столбы дыма по сторонам. Я провожала взглядом похожие на цветные детали детского конструктора фуры, уносящиеся в противоположном направлении. Поднялся ветер. Он взметнул пыль и рассыпал ее над землей, как конфетти в новогоднюю ночь, заколыхал верхушки линий электропередач. Я открыла окна и вдохнула бензиновую гарь шоссе. Меня охватило томительное желание оказаться где-то не здесь. Как писал Фрэнсис, дорога – это не место, дорога – это чувство. И, кажется, в этот момент я впервые поняла, что он имел в виду. Это конец света, каким я его представляла: впереди – только шоссе и больше ничего.

Но настоящим концом света стал звонок от Ростика. Точнее, звонки – во множественном числе. Их было шестнадцать, с перерывами в несколько минут. А потом пришло голосовое сообщение. Я поклялась себе не слушать его, но не смогла устоять.

Голос Ростика дрожал:

«Как ты могла? Предательница! Я думал, ты меня любишь. Дурак. Ты такая же, как они все. Ты хуже мамы, потому что она, по крайней мере, не притворялась и не врала. Ты украла ее жизнь. Думаешь, она не рассказывала мне об этом? Ты украла ее историю и заработала на ней деньги. У тебя нет ничего своего. Ты пустое место! Я ненавижу тебя!»

Приближение пустыни я ощутила кожей – воздух стал горячим и жестким. Навстречу мне двигалась вереница блестящих хромированных грузовиков. Я сверилась с часами – почти восемь утра, но было жарко, как в полдень. Даже в искристом утреннем свете все на километры вокруг казалось серым и пустым. Я попыталась разглядеть в этом хоть что-то красивое, но лишь покрылась мурашками, когда мимо пронесся огромный знак с огнедышащей оранжевой звездой посередине: «Добро пожаловать в Аризону!»

Меня начало клонить в сон, и я выкрутила на максимум колесико громкости. Мне было необходимо доехать до Тусона одним броском, без остановок. Притормозив возле заправки, я купила несколько банок «Ред Булла». Продавщица, старуха с нарумяненными щеками и длинными белыми ногтями, взглянула на меня сочувственно и назвала «милочкой», липко раскатав гласные на языке.

Я двинулась дальше. Наконец вдоль дороги замелькали указатели с надписью «Тусон». 98 миль, 72, 60, 51, 37…

Когда я свернула на девяносто третье шоссе, мои глаза уже совсем слипались и не реагировали даже на слепящие огни встречки. Оставалось немного: тридцать, десять, пять. И вот я была на месте.

Бросив машину на окраинном пустыре, я направилась к зданию, под крышей которого мигала выдыхающимся неоном вывеска: «Отель „Конгресс“». Здесь Фрэнки и Иззи провели свою первую аризонскую ночь в 1999 году. Наутро они выехали из Тусона и отправились в сторону Калифорнии, но по дороге пробили колесо, чудом добрались до заправки и там, на ней, встретили Джеймса.

Я снова погрузилась в роман Фрэнсиса, чтобы найти улики.

В Тусоне Иззи упросила меня остановиться в той самой гостинице, где когда-то поймали Диллинджера[11]. Под невеселую музыку старика с губной гармоникой мы напились бурбона в баре. Все разговоры велись только о комете. Чем ближе мы были к Калифорнии, тем чаще встречали людей, которые с разной степенью серьезности говорили о конце света. Здесь, в баре, под потолком висела вырезанная из фольги и цветной бумаги голубая звезда с хвостом. Старика с гармоникой на сцене сменили какие-то пьяные рокеры. Иззи захотела танцевать. Я остался у стойки. Она кружилась по залу, подол ее черного платья прилипал к вспотевшей коже. Парень с бас-гитарой смотрел на нее долго и жадно. Она знала это, и ей это нравилось. Я ушел, не дождавшись ее. Она вернулась в комнату только под утро, с заплетающимся языком и блестящими полузакрытыми глазами. Я раздел ее и положил на соседней кровати. Час или около того я сидел на краю постели, наблюдал за тем, как она металась под простынями, и прислушивался к ее бормотанию. А потом уснул, упав поверх одеяла, и проспал до рассвета.

Утром я проснулся под ее пение. Она лежала в ванне, до краев заполненной мутной тепловатой водой, и выводила мотив, который мы услышали по радио еще несколько штатов назад и от которого теперь не могли отвязаться. «В том самом ивовом саду, где мы встречались с милой…» Старая баллада о ревности и убийстве, красивая и жестокая. Мы смеялись, что если в песне или книге есть женский персонаж, то его непременно ждет насилие или смерть, иначе это не искусство.

Я был рад оставить это место позади.

Я потянула за ручку двери отеля «Конгресс» и оказалась в фойе. Его стены, лимонные, зеленые и золотые, были декорированы то ли мексиканским, то ли индейским узором. Огромная изогнутая лестница, устланная бордовым ковром, вела на второй этаж. Из недр здания, из-под двери с надписью «Бар», неслась резкая гитарная музыка.

Я остановилась возле черно-белой фотографии в облезлой позолоченной раме. На ней был изображен мужчина во фраке и с бабочкой, с зачесанным назад чубом черных волос, на губах его играла издевательская усмешка психопата. Джон Диллинджер. Впрочем, он не единственный убийца, который ночевал в этом здании. Я сделала еще шаг, и меня накрыло волной дежавю. Мне показалось, я была здесь, стояла в этом фойе, вдыхала этот воздух. Но на самом деле это он, Фрэнсис, был здесь. А я просто шла по его следу.

Обернувшись, я увидела стойку, а за ней – молодого человека с маленькими прямыми усиками, будто нарисованными маркером над верхней губой. Он выглядел так, словно заблудился в эпохах, ошибся сменой на сто лет.

– У вас так атмосферно. Наверное, многие знаменитости любят тут останавливаться? – Я старалась всем своим видом показать, что мой интерес сугубо праздный, а мои красные глаза – не результат почти трех суток без сна, а аллергия на аризонскую пыль.

Но разговор не сложился – парень с усами понятия не имел о Фрэнсисе Харте. Писатели, за редким исключением, не считаются здесь, в Америке, настоящими селебрити. Тем более такие, которые, как Харт, написали лишь один роман двадцать лет назад. Клерк попробовал занять меня историями о Диллинджере, которого арестовали в этом фойе, но столкнулся с полным отсутствием интереса на моем лице и прекратил всякие попытки. Получив ключ от номера, я пошла в бар. И там мне повезло больше.

Мои шаги гулким эхом разносились под сводами темного и пустого помещения. Под низким потолком медленно вращался диско-шар, блики заскользили по моим щекам. Я остановилась посередине. Позади меня – узкая длинная стойка, впереди, у закрытой бархатом сцены, – несколько столиков. Я направилась к стойке и села на высокий стул. Здесь он сидел и смотрел на Иззи, дрифтующую по танцполу, и на парней, которые пожирали ее взглядами. Я закрыла глаза и увидела Фрэнсиса. Его прозрачно-голубые глаза, улыбку, играющую в уголках рта, очертания острых скул.

Из оцепенения меня вырвал звук незнакомого голоса:

– Назови свой яд.

За моей спиной, облокотившись на стойку, стояла высокая женщина лет тридцати пяти – с малиновыми волосами и вытатуированными змеями.

Она поймала мой взгляд, улыбнулась и перефразировала свой вопрос:

– Что ты будешь пить?

– М-м-м, воду, пожалуйста? – И затем как-то слишком виновато пояснила вдогонку: – От алкоголя я сразу же усну после долгой дороги.

Она понимающе кивнула и вернулась с огромным стаканом воды со льдом. От первого глотка у меня свело зубы, и я закашлялась, прикрыв рот рукой. Успокоившись, все-таки решилась заговорить о том, что меня сюда привело.

– Это ведь тот самый отель, где когда-то на одну ночь останавливался Фрэнсис Харт с женой?

– Ну, насчет жены ничего сказать не могу, но Харт – да, был нашим гостем. А вы поклонница его таланта?

– Я пишу о нем научную работу. Я филолог, – полуправду говорить было намного легче, чем просто врать.

– О, как интересно! – встрепенулась барменша. – Меня всегда поражало, как литературоведение может считаться наукой, которую удается объективно изучать. Без обид.

Я отхлебнула воды и улыбнулась.

– Какие там обиды! Я и сама недоумеваю.

– И как называется ваша работа?

У меня между лопатками проступил пот. К такому допросу с пристрастием я явно не готовилась.

– Названия пока нет. Но меня интересует стык реальности и вымысла в романе Харта. Он описывает реальные места, это мы