Ночные гости - Альбина Равилевна Нурисламова

class="p1">– Не думал, что когда-нибудь возьмусь об этом рассказывать. Но сейчас мне пришло в голову: предупрежден – значит, вооружен. Если отмахиваться от непознанного, однажды оно может застать тебя врасплох. И ты совершишь ошибку. Как я ее совершил когда-то. И не я один.

Он опустил голову, потер пальцами виски, собираясь с мыслями. Жена и сын ждали его рассказа.

– Тогда тоже было лето, жара стояла – вот как нынче. Асфальт плавился, дышать нечем. Я оставался в городе, в августе должен был с родителями в дом отдыха поехать, а два первых месяца каникул болтался во дворе. Целыми днями пропадал на улице, с друзьями. Компания пестрая подобралась: двое моих одноклассников, приятели со двора, пара мальчишек, с которыми я на борьбу ходил. Было нас шестеро, никуда на каникулы не уехавших, другие-то все разъехались, и мы крепко сдружились тем летом.

– Вы тогда еще на Космонавтов жили? – уточнила Олеся.

– Да, до переезда дело было. Я чуть старше Павлика был, одиннадцать лет. – Максим поглядел на сына, но взгляд был отсутствующий, будто он толком не видел, кто с ним рядом. – Улица Космонавтов была тогда на окраине города, это сейчас город разросся, дальше построили новые микрорайоны. А в те годы нашими двух- и пятиэтажными домами, частным сектором и гаражами заканчивался город. Играли мы то во дворах, то в небольшой рощице возле частных домов, а чаще всего кто-то непременно предлагал: «Пошли в гаражи!» И мы шли. Гаражи стояли рядами – кирпичные, железные, «ракушки», были и деревянные, совсем старые. Ряды тянулись бесконечно, будто люди со всего города ставили сюда машины. Хотя на самом деле во многих гаражах машин и вовсе не было, народ хранил всякое барахло, соленья-маринады да картошку. На дверях некоторых гаражей красовались ржавые висячие замки, которые явно уже давно не отпирались. Мы всегда находили себе занятия: то в догонялки носились, то в прятки, то по крышам прыгали, с одной на другую.

– Ого! – сказал Павлик, и глаза его заблестели. – По крышам!

– Никаких «ого», – строго сказала мама. – Ноги запросто можно переломать. Или шею. Чтобы никогда даже не пробовал!

– Где мне пробовать-то, – с сожалением протянул мальчик, – у нас таких гаражей нет.

– И слава богу, – отрезала Олеся и виновато покосилась на мужа. – Прости, мы тебя перебили.

– Нам родители тоже запрещали. И правильно делали. Моя мать, например, если бы узнала, что я скачу по крышам, больше из дому бы не выпустила. И хорошо бы! Но это я сейчас так думаю, а тогда…

Максим вздохнул.

– Мужика того мы приметили не сразу. А когда увидели, стали воспринимать как часть пейзажа. Тихий был мужичок, незаметный. Всегда на нем была рубашка желтая с коротким рукавом, серые брюки. Гараж у него из белого кирпича, основательный, а машинка – старая «пятерка», тоже белая. Он вечно ковырялся в ее внутренностях, что-то бесконечно ремонтировал. Видел нас, слыхал наши вопли, хохот, но не поворачивался к нам, никогда не делал замечаний, не одергивал, не грозил кулаком, не орал и не велел слезть с крыши, как чаще всего поступали другие взрослые. Когда бы мы ни пришли в гаражи, дядька этот всегда был уже там, словно не уходил вовсе. Нам в голову не приходило поздороваться, задержаться возле него. Я пытаюсь объяснить, что он сделался для нас чем-то вроде неодушевленного предмета, постоянного и неприметного, как дерево или камень. То есть так было, пока Толя, мой сосед и одноклассник, не спросил однажды: «Пацаны, а мужик этот вообще на машине своей ездит или нет?» Мы сразу поняли, о ком речь, хотя прежде о нем ни разу не говорили. То, о чем сказал Толя, одновременно было и странно, и обыденно. Многие автовладельцы свои «ласточки» бесконечно перебирали. Но ведь и ездили на них хоть иногда, а мы после вопроса Толи сообразили, что ни разу не слышали, как заводится двигатель, не видели, чтобы этот человек выезжал из гаража или заезжал внутрь, ехал на своей колымаге по улице.

– Возможно, он никак не мог ее починить, – проговорила Олеся.

Максим посмотрел сквозь нее и промолчал.

– Толя сказать сказал, только никто ему не ответил, – продолжал он. – Мы обо всем на свете трепались, а эту тему, как по команде, не поддержали. Я подспудно чувствовал: не стоит говорить о том человеке. Сам не понимаю, почему. Толя еще что-то произнес, но все упорно молчали, и он тоже умолк. С того дня все изменилось. На следующий день мы вышли во двор, и я поймал себя на мысли, что мне не хочется идти к гаражам. Когда я думал о них, на ум сразу приходил тот мужчина и его «пятерка», и это были неприятные мысли (хотя мне и самому было неясно, по какой причине). Однако кто-то, как всегда, крикнул про гаражи, ребята пошли туда, я вместе со всеми. Поначалу было здорово, как всегда: мы играли, прыгали по крышам, бегали, а потом внезапно оказались возле знакомого гаража, где был тот человек. До сих пор помню эту сцену: мы стоим наверху, смотрим на него, а он поворачивается к нам. Медленно, как-то даже зловеще. Я ведь говорил, что до того момента он на нас никогда не смотрел? А тут повернулся и уперся взглядом в Толю. Это было жутко: может, свет так упал, но только мне показалось, будто лицо у него белое и плоское, как тарелка, а глаза – как дыры. Неживое лицо, смазанное, как у манекена.

От его слов веяло запредельной жутью. Олеся поежилась, почувствовав озноб.

– Потом я моргнул – вроде лицо как лицо. Невыразительное, как и весь его облик с мелкими, острыми чертами и маленькими глазками. Кто-то из наших завопил: «Атас!» Все побежали, а я почувствовал слабость, ноги будто не мои. Сам не заметил, как свалился с крыши.

Павлик и Олеся вскрикнули.

– Упал, руку сломал. Неподалеку наш сосед как раз машину ставил, заметил нас, отвез меня в больницу. Мать с отцом, понятное дело, узнали, откуда я брякнулся, дома скандал был. На какое-то время мне стало не до того типа. На улицу выходить мне запретили, дома сидел, а если и выходил, то только во двор: бабушка из соседнего города приехала нас навестить, со мной побыть. Через несколько дней после того, как я сломал руку, пришел Толя. Я сразу понял: что-то случилось. Он был пухлый мальчик, рыжий, веснушчатый, смешливый. Но в тот день передо мной стоял призрак прежнего Толи: бледный, как молоко, похудевший, даже веснушки выцвели. И никакого