Джон Адамс - Когда мертвые оживут

— Я не готов.

— И я не был готов, — говорит он.

Я отворачиваюсь. Нет никакого желания общаться с ним, вообще не хочется ничего делать. Мой организм пошел вразнос: мышцы отказываются повиноваться, кости, кажется, зажили собственной жизнью, они хаотично двигаются под кожей, и я постоянно испытываю боль.

— Ты обещал, — повторяет он снова и снова, и я уже готов вышвырнуть его за борт, лишь бы только заткнулся.

Идет дождь, так что бутылки снова наполнены пресной водой. В одном из наборов выживания оказались рыболовные снасти, и я какое-то время сидел на краю плота и глядел на сверкающий крючок. Подмывало проверить, сможет ли он проткнуть утлое суденышко, чтобы мы оба утонули к чертовой матери.

Вот уже три дня, как у нас закончилась еда, нечего использовать в качестве наживки. Пробовал ловить на голый крючок, но ни одна зараза не клюнула. Я посмотрел на Джереми, точнее, на плоть, содранную со сломанного большого пальца. Стоны переросли в жалкие всхлипывания, а меня чуть не вырвало, когда я ухватился за свисающий лоскут кожи и оторвал чуть-чуть.

Я насадил его на крючок, закинул в воду и принялся ждать. В голове роились мысли о рыбе, плавающей вокруг плота, и я задумался: что, если, отведав «не-мертвой» плоти, она тоже превратится? Но тут я представил, как рву зубами жирное мясо, представил его запах и вкус, и от отчаяния меня вдруг накрыла такая слабость, что я весь затрясся.

Часы тянутся один за другим. Пронесся шторм, и снова — ничего. Я закрыл глаза и, морщась от боли, отрезал кусочек от своего пальца. Почувствовав запах крови, Джереми впал в буйство, задергался в путах так, как не дергался уже несколько дней. От неожиданности я выпустил крючок, и тот исчез в глубине.

И вот я сижу и таращусь на зажатый в пальцах кусочек собственной плоти: красный, влажный, блестящий. Внутри меня пустота, по венам бежит вода, язык покрыт толстым налетом соли. Я медленно подношу кусок пальца к губам и закрываю глаза.

Джереми стонет и извивается, глядя, как я заставляю себя сделать глотательное движение.

И снова темно, так темно, что ничто больше не имеет смысла. Снаружи бушует шторм. Он, точно соломинку, тащит плот и швыряет в разные стороны. Я крепко ухватился за стенки, пытаюсь удержаться, но безуспешно — меня швыряет на Джереми. Отбрасывает назад — и опять на него.

Все промокло насквозь, вода льется через прорехи в тенте, днище скользкое, и мне не удержаться на ногах. Я протягиваю руки к Джереми.

— Я не хочу быть один, — кричу ему. В горле пересохло, и голос звучит, словно воронье карканье. — Мне страшно.

Так трудно бороться за выживание. Я совершенно обессилел и перешагнул через болевой порог. Ничего не чувствую, хотя соль проникла в многочисленные ссадины, кожа натянулась и местами потрескалась от солнечных ожогов, а в желудке так пусто, что мне даже страшно: может, его уже и нет.

— Я боюсь умирать, — признаюсь вслух.

Джереми тянется ко мне, пытается схватить и, кажется, понимает все, что я говорю. Сейчас он, похоже, намного сильнее, чем я.

Я опустился перед ним на колени и размотал повязку, прикрывавшую нижнюю часть лица. Джереми заревел, заглушая звуки шторма, и защелкал челюстями. Прерывисто дыша, я протягиваю руку, подношу к оскаленному рту.

Внезапно наш плотик накрывает гигантская волна. Вокруг царит настоящий хаос, и в навалившемся мраке я чувствую, как острые зубы впиваются в мою руку.

Я лежу, опустив голову на колени Джереми, и смотрю в безмятежное синее небо. Какое-то необъяснимое спокойствие испытываю при этом, будто перенесся в детство и субботним утром свернулся калачиком в родительской постели.

Я чувствую, как инфекция разбегается по всему организму, и нисколько не сопротивляюсь. Мышцы рук и ног лишь слегка подергиваются, рот почти все время закрыт, желудок давно перестал бурчать, а сердце стучит едва слышно. Вот уже сутки я не ощущаю пальцев ног. Мне уже все равно.

— Мой папа делал лучшие в мире вафли, — глядя на облака, сообщаю Джереми. — Масло еще с вечера вынимал из холодильника, и они получались мягкие-премягкие, таяли во рту. Я любил макать их в сироп.

Провожу кончиком языка по пересохшему нёбу и пытаюсь вспомнить их вкус.

Я настолько погрузился в воспоминания, что, когда увидел в небе птицу, не придал этому никакого значения; она не смогла разрушить мои грезы об обеденном столе, ломящемся от кушаний. Но вот птица вскрикнула, я сразу подскочил и ударился затылком о подбородок Джереми, так что у него клацнули челюсти.

— О боже! — закричал я. — О боже!

Над горизонтом показалась крошечная полоска земли. Я напряг все оставшиеся силы, поднял руку и провел пальцем по едва видимому силуэту растущего на суше дерева. Плотик приближался, остров рос… а инфекция в моем теле все разгоралась и разгоралась.

Я лежу, не в силах пошевелиться, и рыдаю.

Джереми привалился к стенке тента рядом со мной; его тело в тех местах, где врезались веревки, покрыто красными рубцами. Кладу ладонь ему на ногу. Он вздрагивает и склоняется ко мне.

Я разлепляю потрескавшиеся губы и говорю:

— Мы сделали это, Джереми.

Он наклоняется еще ниже и ищет ртом мои пальцы. Он так ослаблен, так изранен многодневными попытками освободиться, что с трудом может укусить. Мне больно не столько из-за того, что его зубы терзают плоть, сколько из-за соли, которая попадает в открытую рану с его губ.

Глаза затуманились от слез.

— Мы сделали это, — шепчу чуть слышно.

Сраженный нахлынувшими эмоциями, такими сильными, что я даже не могу в них разобраться, крепко обнимаю Джереми и вжимаю лицо в изгиб его шеи. Он пытается вырваться из моих объятии, но я говорю себе: он просто радуется тому, что нам удалось спастись.

Ким Паффенрот, Р. Дж. Севин, Джулия Севин

ОТБОР

Ким Паффенрот — автор романов о зомби «Dying to Live» и «Dying to Live: Life Sentence». Третья книга серии ожидается в настоящем году. Также он является издателем антологий «History Is Dead» и «The World Is Dead». Новый роман — «Valley of the Dead» — должен выйти приблизительно в то же время, что и данная антология.

Джулия и Р. Дж. Севин — владельцы издательства «Крипинг хемлок пресс», которое этим летом выпускает собственную серию романов о зомби, в том числе «The Living» Килана Патрика Берка. Совместно они выпустили в свет номинированную на премию Стокера антологию «Corpse Blossoms»; раздельно же публиковались в периодических изданиях «Рыболовная сеть», «Открытки из ада», «Война миров», «Кладбищенский танец», «Линии фронта» и антологии «Bits of the Dead».

Во всех фильмах о зомби Джорджа Ромеро — «Ночь живых мертвецов», «Рассвет мертвецов», «День мертвецов» и других — есть хотя бы один надоедливый, несносный, абсолютно невосприимчивый к доводам рассудка герой. В «Ночи» это Гарри Купер, который тупо одержим идеей, что в подвале безопасно. В «Дне» — капитан Роудс, вояка, полный немотивированной агрессии.

Когда Кэрри Райан, чей рассказ вы только что прочли, если читаете по порядку, впервые посмотрела «Ночь живых мертвецов», она сочла фильм глупым: герои, оказавшиеся в столь опасной ситуации, предпочитают не действовать сообща, а тратят время на бессмысленные склоки. Но кто-то объяснил ей, что в том и идея: Ромеро хотел показать, что проклятием человечества является неспособность поладить даже перед лицом смертельной угрозы. После этого ее мнение о фильме полностью изменилось. «Он предстал в совершенно новом, ослепительном свете», — призналась она.

На фоне сегодняшних бедствий — глобального потепления, экономического кризиса, СПИДа, перенаселения, — ответом человечества на которые явилась главным образом бесплодная политическая возня, предупреждение Ромеро кажется более актуальным, чем когда-либо. Наш следующий рассказ содержит еще одно предупреждение в этом роде, ведь межличностная драма может оказаться бедой даже хуже зомби.

Он лежал на спине и смотрел в небо.

Было холодновато, но в целом неплохо. Слева раздался какой-то звук, и он повернулся. Рядом стояла женщина и рассматривала его. На ее лице блестело что-то красное, в руках она держала что-то розовое, потом поднесла ко рту. Послышалось чавканье. Затем она вытерла руки о платье.

Он сел и оглядел себя. Тоже весь запятнан красным. Попытался что-то сказать, но издал лишь невнятный звук, нечто среднее между рыком и стоном. Дама в багровых тонах ответила на приветствие, и он мог рассчитывать на ее дружелюбие.

Избавившись от лохмотьев рубашки, он обнаружил в себе большую дыру. Вот откуда холод. Он сунул палец: в основном внутри было мягко, но ближе к спине нашлись и плотные участки. А дыра, пожалуй, красивая — насыщенная цветом и загадочная. К тому же в нее можно складывать всякую всячину Правда, у него ничего не было.