Башня из слоновой кости - Паола Барбато

Мара знала Милан только по картам, которые изучала, составляя план побега, и не могла так сразу сообразить, где находится Порта Венеция. Но ей было достаточно и того, что она выиграла время. Она бросила взгляд на грузовой отсек фургона, никак не отделенный от кабины – если перегородка и была, ее убрали. Там, в темноте, среди посылок, ей было бы удобнее сосредоточиться.

– Можно я пересяду назад? – спросила она. – Побуду в тишине.

Ананд ответил неожиданно резко, в его голосе зазвучали страх и раздражение:

– Ничего не понимаю! Почему мы не едем в полицию?

надо ему хоть что-то рассказать

иначе он не поможет

– Потому что я в программе защиты. Государственной или полицейской – называй, как хочешь. Я скрывалась пять лет, но те, кто меня искал, нашли. Я не могу просто выйти на улицу и попросить помощи. Ничего не получится.

Глаза у парня округлились.

– Вы под защитой? Как раскаявшиеся мафиози?

– Не совсем, но я жила в особом, безопасном месте. Это сложно объяснить, Ананд, но если подумаешь, сам поймешь. Я всегда была дома, в любое время, никогда не выходила. Ты хоть раз видел, чтобы я выходила? Или пускала тебя внутрь?

– Нет.

Он понимающе кивнул. В конце концов, она не лгала – просто недоговаривала.

– Конечно, садитесь назад. Опустите спинку сиденья, так будет удобнее пролезть. Я развезу посылки по трем адресам, а потом вы скажете, что делать.

– Спасибо.

Мара потянула рычаг и перебралась в заднюю часть фургона.

Села прямо на пол, поставив сумку между ног. Закрыла глаза и мысленно повторила:

туалет

метро

поезд

укрытие

Четыре ключевые точки. Первые шаги продуманного до мелочей побега. Вот только, когда она составляла план, о мертвых соседях и не помышляла. Ее план побега подпитывал страх. А боялась она только одного – себя.

* * *

Фургон ехал, останавливался, водитель выходил, возвращался – и они снова трогались. Мара проверяла содержимое сумки и мысленно повторяла первые шаги плана, но ее мысли неизменно возвращались к одному и тому же: как они ее нашли? Вопросов было много, но этот сидел в центре всей паутины. Без ответа на него задавать остальные вопросы не имело смысла. Освободили ее по строжайшему протоколу. После суда ее фотографию – точнее, множество фотографий, но одну в особенности – демонстрировали везде: в газетах, по телевидению, в интернете. Счастливая улыбка, завитые на концах светлые волосы – как у американской домохозяйки 50-х, идеальная помада, голубые глаза, слегка подчеркнутые макияжем, – этот снимок не сходил с экранов бесконечных телепередач. О ней рассказывали долго и подробно, и ее лицо отпечаталось в памяти публики. Затем последовали восемь лет в «Структуре», где она похудела, а в светлых волосах появилась седина. Сначала она носила локоны распущенными, а на третий год заключения, во время одной из редких разрешенных прогулок, собрала в низкий хвост. Кто-то ее сфотографировал, получилось довольно четко, и новые снимки опять разлетелись повсюду. В таких учреждениях, как то, где она была заперта, всегда найдется желающий продать информацию – и вот за несколько сотен евро сведения об этой прогулке просочились наружу. Фотографии снова пошли по рукам с неизбежными комментариями о ее дьявольской красоте. Тогда она и попросила разрешения коротко постричься – и вышла от парикмахера с каре, будто скинув несколько лет. А потом подговорила Мойру украсть ножницы и ночью, тайком, состригла волосы под мальчика, оставив челку набок. Надзирательницы сразу это заметили, ей вынесли выговор, и к вечеру в «Структуре» появилась Валерия.

– Ты решила спустить все к чертям, да?! – вне себя от злости кричала она.

Мариэле (тогда она еще не стала Марой) ответила:

– Я не хочу выходить с тем же лицом, с каким вошла.

Валерия скрестила руки на груди.

– И что дальше? Напялишь мешковину, обуешь сандалии и отрастишь волосы под мышками?

– Если понадобится, – ответила она.

– Не понадобится.

Валерия отвернулась и, прежде чем уйти, предостерегающе бросила:

– Больше не делай глупостей.

Мариэле переглянулась с Мойрой.

– Она права. Ты похожа на Мадса Миккельсена[2] в женском платье. С каре ты хотя бы казалась стервой.

В следующие пять лет седых волос у нее прибавилось, но они не слишком выделялись на ее светлой шевелюре. Она вспоминала, как мать поседела буквально за одну ночь. «У нас в семье у женщин так всегда, – сказала она. – Ложишься блондинкой – просыпаешься седой». Мара часто смотрелась в зеркало, проверяя, как оседают ткани, как пустеют щеки, как появляются гусиные лапки. Она медленно отдалялась от образа Мариэле Пировано, Отравительницы из Сестри-Леванте, и превращалась в безликую Мару Паладини, которая будет жить затворницей. Поэтому судья Даниэла Бруненго выбрала для нее Милан – город, где легко затеряться, – подобрала тот район, ту улицу, ту квартиру. Именно поэтому Мара ни с кем не поддерживала связи: в ее жизни не было ни телефонных звонков, ни писем, ни электронных сообщений.

У нее были новые документы, новая работа, и она постоянно находилась под наблюдением государственных служб.

И все же ее нашли.

как?

Неправильный вопрос.

кто?

Вот что действительно имело значение.

«Зачем», она уже знала: чтобы повесить на нее вину за убийство, точнее, за отравление. Значит, кто-то ее предал. И этот кто-то знал ее прошлое, ее адрес, ее привычки. Этот кто-то знал ее раньше или узнал. И это меняло все. Она решила пока следовать первоначальному плану – хотя бы добраться до укрытия. А там подумает, что делать дальше. Как ни странно, у нее было одно неожиданное преимущество – если смотреть с новой точки зрения. Тот, кто убил элегантного мужчину, выбрал козлом отпущения Мариэле Пировано.

Не Мару Паладини. То есть тридцатишестилетнюю красавицу с обложки журнала, а не угасшую, измученную женщину под пятьдесят, исчезнувшую из поля зрения на долгие тринадцать лет, и которую узнал бы разве что профессионал.

теоретически за последние пять лет моих фотографий не существует

значит, меня подставили, не зная, как я выгляжу

И даже если они следили за ней в те редкие ночные вылазки, даже если запомнили привычки, даже если сфотографировали – какой смысл публиковать эти снимки? Тем самым они бы показали, что за ней следили. А значит, кто-то на нее нацелился. Абсолютно невыгодный ход. Особенно теперь, когда она сама сделала им великолепный подарок – сбежала.

они и не воображали, что я на такое способна

я и сама не верила

В тот миг она ошеломила и их, и себя, одновременно заняв место главной подозреваемой. Разве невиновные убегают?

* * *

– Ты можешь