Безнадежные - Татьяна Семакова

я, возвращаясь на кухню. — Аппетитные ломтики в соусе, — читаю я с упаковки. — Дизель! Кушать!

Я шуршу пакетом и через пару секунд с громким «мяу» на кухню вприпрыжку вбегает кот.

— Ты совсем рехнулась⁈ — рявкает Илья. — Ты же знаешь, что у меня аллергия! Не собираюсь это терпеть, — шипит он. — Чокнутая! — Илья дергается в сторону прихожей, но Бугров уже занял позицию сторожевого пса. — Я звоню в полицию, — заявляет Илья.

— Звони, — соглашаюсь я. — Я с радостью передам им твой кастет в доказательство своих показаний. А Саша намекнет, что алиби, из-за которого тебя поперли с работы, не такое уж и достоверное.

— Ты совсем обезумела! — с хрипом орет Илья, пока я накладываю Дизелю покушать.

— Звони, чего ты? — издевательски улыбаюсь я.

— Я не убивал твоего отца! Ты из ума выжила! Он тебе даже не родной, чтобы с катушек съехать!

— Ты бы не распалялся попусту, — отмечаю я, сев на пол, чтобы гладить кота, пока тот уплетает корм.

— Даш, верни ингалятор, это не шутки, — уже откровенно паникуя и сбиваясь с дыхания говорит он.

— Я знаю, — равнодушно отвечаю я. — В этом и смысл.

— Чего ты добиваешься⁈ Хочешь убить меня⁈

— Я жду, когда ты наконец признаешься. Если ты предпочтешь умереть, доказывая невиновность, это только твой выбор. Но я все равно не поверю, учти.

— Ты себя слышишь? Даша, опомнись! Я не знаю, что он с тобой сделал и как промыл мозги, но тебе явно надо лечиться! — хрипит он и долго кашляет после длинной тирады.

— Всегда хотела завести котика, — забрав Дизеля на колени, откровенничаю я. — Почему я никогда не просила родителей? Думала, папе доставит неудобство шерсть. Это еще плюс пятнадцать минут к утренним сборам. А надо было всего лишь спросить… Он бы разрешил. Точно бы разрешил…

— Даш, мне нечем дышать, — сипло говорит Илья, хватаясь за горло.

— Я жду твое чистосердечное признание. И после того, что ты сделал, мне без разницы, выползешь ты отсюда или тебя вынесут, — холодно произношу я.

— Что ты хочешь услышать? — с теми же хрипами говорит он и пытается пройти к окну, но я поднимаю одну ногу, загораживая ему проход и прикрикиваю:

— Стоять! Еще шаг и будешь разговаривать уже не со мной.

— Больная на всю голову сука! — брызжа слюной, орет Илья. Я широко зеваю, а Дизель смешно копирует меня, растопырив усы. — Чего! Тебе! Надо!

— Правду, Илюш, — ласково говорю я.

— Я его не убивал!

— Ты пытался поджечь ателье. И ты избил папу.

— Потому что из-за твоей долбанной работы мне пришлось искать девку на стороне! Старый ублюдок специально заваливал тебя работой! Подстилку из тебя сделал! Из-за него меня уволили, все из-за него!

— И после этого ты будешь убеждать меня, что не убивал его?

— Если бы я мог, — зловеще хрипит он, оттягивая ворот свитера, — сделал бы это намного раньше. — Я усмехаюсь и отворачиваюсь, чувствуя острое отвращение к некогда близкому человеку. — Я был в то утро не один, — говорит он уже через силу, рублеными фразами. — И нас видел сосед. Я дал ему денег, чтобы он не болтал. Он знает ее родителей. Ментам подтвердит. Выпусти меня. Выпусти, дрянь.

— Проваливай, — шепотом отвечаю я.

Вскоре хлопает входная дверь, и на кухню проходит Бугров.

— Мощно, — скупо комментирует он.

— Ты отдал ему ингалятор? — равнодушно спрашиваю я.

— Да. Зря?

— Папа всегда знал, какое он ничтожество, — глядя куда-то в стену под обеденным столом, заторможено рассуждаю я, проигнорировав его вопрос. — И все равно дал мне возможность прийти к этому самой. Он видел его. На доме подсветка, папа был в главном зале. Он видел, как Илья кидает сначала камень, а потом и горящую бутылку. Как и то, кто напал на него в подворотне. А почему напал, знаешь? Почему вышел из себя?

Я поднимаю на Бугрова взгляд.

— Догадываюсь, — тихо отвечает он.

— Да… из-за той сценки в мастерской, когда ты начал приставать. Окна огромные, шторы я не задергивала. Освещение яркое, мы были как на ладони. Обычно с торца дома некому смотреть, но не тогда. У него было слишком много свободного времени, и он использовал его, чтобы следить за мной. А почему бросил зажигательную смесь тоже догадываешься?

— Да. В ресторане тоже большие окна.

— Так-то, — пожав плечами, бормочу я. Бугров подает мне руку, и когда я хватаюсь за нее, выдергивает с пола вместе с котом. — Не голодная, — говорю я безжизненным голосом и возвращаю ему его питомца. — Извини, что использовала Дизеля. Я спать.

Я еле добредаю до постели, все же закрыв дверь в комнату. А когда наконец ложусь и мое тело расслабляется, организм получает силы на тихие горькое слезы.

Если бы, если бы, если бы… Когда все началось? Когда был сделан первый неверный шаг, после которого все полетело под откос? Кто его сделал? Этой трагедии могло бы не быть. Если бы…

Я так долго плачу, что кажется, уже никогда не смогу успокоиться. У моих бесполезных страданий только прибавляется громкость, а мысли вытесняет ощущение безнадежности и одиночества. И как же мне холодно… Как невыносимо холодно!

— Даш, — слышу я голос Бугрова, но лишь крепче вцепляюсь в подушку, зарываясь в нее лицом.

Бугров вздыхает, а через пару мгновений Дизель начинает нюхает мою шею, щекоча длинными усами. Я шмыгаю носом и ложусь на бок, обняв его одной рукой. И вижу, как Бугров возвращается с пледом, снятым со своей кровати.

Он бережно укрывает меня, и становится только горше. Я чувствую себя такой слабой и ранимой, как никогда в жизни. И когда он, подоткнув края пледа, ложится за моей спиной и обнимает нас с котом, я не гоню его.

— Это другое, — шепчу я, согреваясь.

— Другое, — соглашается он и целует меня в голову.

Как приезжает доставка я помню смутно. Просыпаюсь из-за шевеления на кровати, от которого успела отвыкнуть, и почти сразу снова проваливаюсь в сон. А ночью, часа в два, я открываю глаза и бреду на кухню выпить воды, но останавливаюсь у стола, на котором до сих пор стоят не разобранные пакеты с едой.

— Почему ты не поел? — со вздохом спрашиваю я, услышал за спиной шаги.

— Кусок в горло не лезет, когда тебе плохо, — немного хрипло говорит Бугров. Откашливается и, едва шагнув на кухню, принимается философствовать: — Тебе будет легче, если я скажу, что кому-нибудь сейчас наверняка хуже?

От этих слов у меня сбивается дыхание. Я разворачиваюсь к нему и киваю:

— Ты прав. Одевайся.

Сама же я забираю пакеты с едой со стола и сразу