Безнадежные - Татьяна Семакова

разница в пару месяцев, так что, как бы им не хотелось утаить от меня, ничего не вышло. Я подрос и зачем-то научился считать.

— Они любят тебя. Это главное.

— С чего ты взяла?

— Твоя мама торопит тебя с внуками. При том, что ты говорил, у нее уже есть. Вряд ли она делает разницу между своими детьми.

— Элен… — Бугров осуждающе покачивает головой. — Вот и вся ее конфиденциальность.

— Ты впал в немилость, — фыркаю я и игриво веду плечиком.

— Что с твоим батей? Родным, я имею ввиду.

— Мой папа был пожарным и погиб, как герой. Я плохо его помню, мне было около пяти.

— Ясно, — коротко отвечает Бугров и отводит взгляд.

— О, вот не надо этих намеков! — Я снова закатываю глаза. — Это правда, а не придуманная мамой байка. У меня полно фотографий с ним и даже одно видео на кассете. Еще есть орден Мужества. Его посмертно наградили…

— Характер у тебя его, судя по всему, — подкалывает он.

— Характер, как по мне, это больше про воспитание, чем про генетику. И вряд ли у него было особенно много времени, чтобы привить мне хоть какие-то личностные качества. Работу он любил больше, чем нас. А вот Борис — напротив. Для него семья всегда была на первом месте. — Я замолкаю, почувствовав, как в глазах копятся слезы, и провожу подушечкой большого пальца по шву. — Что-то происходило прямо у меня под носом, Саш. И папа знал, что для него это может закончиться плохо. — Бугров вопросительно приподнимает брови, а я сообщаю: — Я была у нотариуса. Папа написал завещание незадолго до убийства. И оставил мне столько денег, сколько нельзя заработать пошивом одежды.

— И теперь тебя пытаются убить, — заключает Бугров.

— Да, но зачем? Его родители давно мертвы, он был единственным ребенком в семье, женился только однажды, на моей маме, а своих детей иметь не мог. О каких-либо других родственниках я никогда не слышала, он ни с кем не поддерживал контакт. Даже на старых фотографиях, которые у него сохранились, только он и его родители, я все пересмотрела. Я не верю, что вдруг появился некто настолько кровожадный, что убил его ножницами ради наследства.

— А про невозможность иметь детей ты откуда узнала? Не от Элен ли?

— От нее, — хмурюсь я. — Это важно?

— Да как тебе сказать… Я не утверждаю, что она врет, но соврать мог и он, понимаешь? Никаких медицинских подтверждений нет?

— Когда они с мамой начали встречаться, ей было всего тридцать четыре года. Если бы он мог, у меня бы точно появился братик или сестренка.

— Так уверена?

— Абсолютно. Он так любил ее, что смог полюбить и меня.

— А вот это я вполне могу понять, — серьезно говорит он. — Но, может, твоя мама не могла? Разные бывают обстоятельства. И детей, даже взрослых, в такое обычно не посвящают.

— Мы это уже никак не проверим, — уныло говорю я. — Голова совсем не варит, надо отдохнуть. Пойдем домой? — предлагаю я без задней мысли.

Бугров надолго зависает, глядя на меня с каменным выражением лица, но участившееся сердцебиение выдает подрагивающая вена на его шее.

— В смысле… — мямлю я, вдруг разволновавшись.

— Я понял, — перебивает он и поднимается. — Пойдем.

Когда я надеваю свое продырявленное пальто, по телу проносится волна дрожи. Я снова запускаю в отверстие палец, гадая, почему так и не зашила его, что не укрывается от взгляда Бугрова.

— Ну что, заячий хвост? — шутит он. — Выходим?

— Не смешно, — бурчу я, подготавливая ключи.

— Смешно, потому что обошлось, — настаивает он и выходит первым. Осматривает улицу и кивает мне. — Можно.

Я тоже выхожу и прикрываю дверь. А когда вставляю ключ в замок, оглядываюсь и вижу, что Бугров встал ко мне спиной и как ястреб фиксирует малейший шелест листвы, слегка поворачивая голову в сторону звука. И даже если он просто выделывается, должна признать, становится спокойнее. Я справляюсь с замком, а когда он обнимает меня за плечи и ведет к своей машине, уже не оказываю сопротивления.

Дома я по привычке включаю кондиционеры на обогрев, а Бугров драматично вздыхает и сразу снимает толстовку, оставшись в одной футболке, в то время как я переодеваюсь в домашний плюшевый костюм, в котором и планирую залезть под одеяло.

— Если будешь открывать окно, закрой, пожалуйста, дверь, — прошу я, застилая кровать свежим постельным бельем.

— Я не могу закрыть дверь. Я должен слышать, что происходит вокруг. Тебе реально холодно или ты просто пытаешься сжечь меня заживо? — интересуется он.

— Второе, — ухмыляюсь я. — И окна на самом деле заколочены. Добро пожаловать в мой ад.

— Да ты угораешь, — не верит он и перехватывает мою руку. — Ахренеть. Тут Ташкент, Даш, ты че как треска мороженная?

— Не знаю, — бурчу я, пытаясь высвободить свою руку. — Раньше так не было.

— Да погоди ты, не ерзай, — бубнит он, растирая мои пальцы. — Нездоровая ерунда. Вторую давай.

— Не надо, Саш, — вяло протестую я.

— Отмороженные меня вообще не заводят, не переживай. — Он поднимает вторую мою руку и зажимает в своих, сложив ладонь к ладони. — Рана как? — спрашивает он, заполняя неловкую для меня тишину. — Болит?

— Немного, — мямлю я. — Когда двигаюсь.

— Там ерунда, — успокаивает он. — Быстро заживет. Сильно испугалась?

— Ты сильнее, — тихо прыскаю я.

— Я вообще чуть инфаркт не словил, — признается Бугров.

— А я растерялась. Надо было сразу сказать, что все нормально, ты бы успел его догнать.

— Найдем, — уверенно говорит он. — Как только ты перестанешь воевать со мной. Как думаешь, справишься?

— Не знаю, — честно отвечаю я, пригревшись и начав дремать стоя.

— Ты только что заправила для меня постель, — отмечает он.

— Это вынужденная мера…

— Вот именно, — поддакивает он. — Без меня страшнее. Все, давай, топай. Ты согрелась и стала похожа на живую.

Он отпускает мои руки, и я, машинально сунув их в карман на животе, чтобы сохранить тепло, почти бегом припускаюсь в свою комнату. Закрываю дверь и забираюсь под одеяло.

Через несколько секунд дверь распахивается и раздается суровый голос моего охранника:

— Я должен слышать.

Он оставляет дверь открытой, а я гадаю, как дожила до момента, когда доверила сохранность своего тела насильнику. Но, так и не найдя за собой соизмеримой наказанию провинности, проваливаюсь в глубокий сон.

Проснувшись в свое обычное время, я крадучись выхожу из комнаты и заглядываю в ту, в которой спит Бугров. Вглядываюсь в его умиротворенное лицо, прислушиваюсь к размеренному дыханию и собираюсь уйти, но почему-то остаюсь и разглядываю все остальное. Он лежит в одних плавках, растянувшись звездой поверх одеяла, и я могу оценить