Безнадежные - Татьяна Семакова

вообще, а? — принимается он отчитывать меня, расхаживая у стола. — Все еще весело? Все еще гордишься, как легко смогла меня провести? А если бы я не приехал, догадываешься, что бы произошло? Если бы я не засунул в жопу свою гордость и не побежал за тобой, как пацан! Ты бы сейчас лежала под дверью и истекала кровью, как поросенок! Потому что одним ударом он бы не ограничился! Их было бы ровно столько, сколько потребовалось, чтобы тебя уже не довезли до больницы! — повышая голос до рева, расписывает он наихудший сценарий, а когда наступает тишина, мне становится так невозможно обидно, что я начинаю плакать. — Теперь она ревет, — бормочет Бугров и яростно растирает лицо. — Теперь-то ты что ревешь, м? — спрашивает он со вздохом.

— Ты кричишь, — блею я сквозь слезы.

— Ясен хрен!

— Продолжишь, и я покажу твое сообщение следователю, — с раздутыми губами грожу я.

— Если бы я хотел тебя прикончить, я бы уже это сделал, — прилетает кровожадный ответ. — Прикончил бы тебя, твою врачиху, твоего дятла и того, кто оставил на твоем подоконнике след ботинка. — Я морщусь, мысленно отругав себя за беспечность, а он спрашивает, на этот раз без нерва: — Кто приходил утром, Даш? Кого ты впустила?

— Если бы я хотела рассказать, уже рассказала бы, — вредничаю я.

— Ты невыносима, — сокрушается он. — Неисправима, но ахренеть как хороша, — добавляет он, подойдя вплотную к столу.

— А ты не перед чем не остановишься, — обиженно бубню я, прикрыв грудь руками.

— Михалычу до нас где-то около получаса. С пробками — минут сорок. Еще он наверняка прихватит криминалиста, так что где-то час. У нас еще целых пятьдесят минут и только тебе решать, как они пройдут.

— Да следователь приходил! — не выдерживаю я, садясь и сползая со стола. — Как у тебя совести вообще хватает угрожать мне тем, за что то и дело извиняешься? — возмущаюсь я, натягиваю платье. — Скотина.

— Дай угадаю, — усмехается он, проигнорировав оскорбление. — Макаров.

— Ну, Макаров, что с того?

— Да ничего, — по-прежнему с ухмылкой пожимает он плечами.

Бугров садится на один из стульев и, досадливо качнув головой, углубляется в свои мысли.

— И не спросишь, чего он хотел? — осторожно спрашиваю я.

— Я и так знаю, чего он хочет.

— И чего же?

— Мою голову, — хмыкает Бугров.

— С какой стати? — невзначай интересуюсь я.

— С такой, что я привез обратно того, кого он чисто случайно, — явно иронизирует он, — упустил при задержании. А одного такого не довез, ублюдок понадеялся уйти вплавь, но силушку переоценил и выплыл уже кверху брюхом.

— На что ты намекаешь?

— Я не намекаю, я прямо говорю. Он обычная продажная мразь. И я ему сильно мешаю зарабатывать бабки.

— Что ж его до сих пор не уволили? — бубню я.

— Для подобного нужны железобетонные доказательства. Пара заваленных дел — это недостаточный повод. У всех бывают промахи, но разница в том, что не все за это получают откаты.

— Откуда такие выводы? Ты же сам сказал, что доказательств нет.

— У меня обширные знакомства, Даш. Я знаю чертову прорву людей, хороших и не очень. И многие из них охотно делятся своими секретами в приватной беседе, но никогда не подтвердят свои слова на бумаге. И тому есть одна простая причина.

— Какая?

— Завтра такой Макаров может пригодиться одному из них.

До приезда следователя я не говорю больше ни слова. Голова лопается от обилия информации, и я нахожу единственно верное решение избавиться от зуда под черепушкой — сажусь за работу и не думаю вообще ни о чем. Потом я сначала рассказываю о случившемся, затем — расписываю все на бумаге. Разрешаю прибывшему со следователем криминалисту сфотографировать рану и мою одежду, и, не дожидаясь, когда они покинут ателье, вновь принимаюсь за работу.

Ближе к двенадцати Бугров заразительно зевает и устало интересуется:

— Будешь всю ночь работать?

— Как получится, — отвечаю я, не поднимая головы. — Ты можешь лечь на диване.

— Могу, — подтверждает он. — Но мне нравится смотреть на тебя.

— Давай без этого? — ворчу я, поморщившись.

— У вас было свидание? — вдруг спрашивает он.

— Не твое дело.

— Он похож на твоего дятла, — лениво, будто его заставляют, говорит Бугров. — Такой тебе нравится типаж? Смазливые понторезы?

— Пока могу точно сказать, какой типаж вызывает у меня желание бежать, куда глаза глядят, — по накатанной язвлю я. — А в остальном возможны вариации.

— Тачка не его. Веры.

— И? — дерзко спрашиваю я, зло посмотрев ему в глаза. — Все еще думаешь, что мне так важны деньги?

— Просто говорю.

— Просто помолчи, — морщусь я, отвернувшись от него.

— А будешь ли ты такая же дерзкая, если я сейчас встану и уйду, а кто-то постучится в твою дверь? Или прижмешь хвост, забьешься в угол и будешь сидеть так до самого утра? Как часто ты будешь оглядываться? Хватит ли тебе храбрости выйти на улицу по темноте?

— Запугивание — как это благородно, — закатываю я глаза. — Чувствуешь себя мужиком?

— Сейчас я чувствую примерно то же, что и тогда в отеле. Ты бесишь меня адски, но привлекаешь все равно сильнее.

— Твоя проблема.

— Была б моей, проблемы бы не было, — хмыкает он. — К слову, в машине я спать не собираюсь.

— Можешь бодрствовать, я не против.

— Мне уже самому любопытно, сможешь ли ты сказать что-то такое, что я плюну на все и уйду, хлопнув дверью так, что она слетит с петель.

— Зависит от того, не ты ли подослал того парня, — пожимаю я плечами, ни секунды не веря в сказанное. — Идеальный тайминг.

— Кстати, да, — вдруг говорит он. — Он шел себе спокойно по улице, я до последнего не обращал внимания. Просто прохожий. Руки в карманах толстовки от холода, лицо опущено, потому что ветер в харю. Его кто-то координировал. И этот кто-то сообщил, когда пора выдвигаться. Повезло, что дятел номер два раскошелился на цветы.

— Так обычно ухаживают адекватные люди, — ехидно отмечаю я. — Зовут на свидание, делают комплименты, цветы дарят. Иногда даже подарки. Уму непостижимо, да, Бугров?

Бугров смотрит на наручные часы и с улыбкой констатирует:

— Ноль часов, одна минута. Все-таки, у меня была днюха.

— Что это за прикол? — хмурюсь я. — Я его не поняла.

— Ну, если факт того, что меня в младенчестве оставили у ворот богатого дома, кажется тебе прикольным… — усмехается он.

— Как оставили?.. — лопочу я, подняв голову и опустив руки на колени.

— В деревянном ящике, — детализирует он. — И байковом одеяле. Но мне повезло. Мама тогда была беременна, и ее нестабильный гормональный фон вынудил отца принять меня в семью. У нас с братом