Дело «Тысячи и одной ночи» - Джон Диксон Карр

в музей пешком. На улице было уже темно, и я подумал, что остальные, скорее всего, как-то попали внутрь, так что я стал уверенно звонить в дверь. Как вдруг ко мне подошел полицейский. Он неверно истолковал мои намерения, а я, естественно, не мог ничего ему объяснить, не сославшись, прошу прощения, сэр, на дурные манеры мистера Уэйда в обращении с таким достойным гостем, как доктор Иллингворт.

Маннеринг все еще улыбался, хотя его брови сдвинулись в зловещую галку, и теперь вся его вежливость больше походила на насмешку.

– Думаю, на этом все. Кстати говоря… Ну что, теперь желаете меня арестовать?

– Это чистая формальность, – загадочно поглядывая на него, проговорил главный комиссар, – однако она доставит мне удовольствие, это точно.

Старик торжествующе навалился на стол.

– А, все-таки желаете, да? – спросил он. – Замечательно! Так вот… Кто-нибудь из вас рискнет принять мое пари, господа?

Три недели спустя коллегия присяжных отклонила наши документы.

И на этом, Фелл, моя история практически подходит к концу. Теперь вам должны быть понятны некоторые заявления, сделанные мной в самом начале. Никто не станет посыпать голову пеплом, рыдая о несправедливости или безвременной кончине Пендерела, хотя многие сочтут это убийство весомым поводом не искать возможности воспользоваться природной склонностью Мириам Уэйд к развлечениям. Однако же это дело стало настоящим ударом под дых всей полиции, а этого так оставлять нельзя. Видите, в каком мы оказались положении.

Мы не можем отдать под суд ни Маннеринга по обвинению в убийстве, ни Уэйда по обвинению в лжесвидетельстве. Мы твердо знаем, что вся эта история с тем, как Маннеринг побывал в ресторане, является ложью от начала и до конца. Мы в этом уверены, и, судя по вашему кивку, вы с нами солидарны. И тем не менее, как бы мы ни старались, мы не можем уличить во лжи ни одного из свидетелей со стороны Уэйда. Тогда-то Уэйд и выдвинул против нас обвинения в применении методов допроса третьей степени[28], включая использование резинового шланга. Что, конечно, абсолютная ложь, однако в тот момент мне впервые в жизни жутко захотелось применить этот самый резиновый шланг. Созвав целую армию адвокатов, чтобы убедиться, что он нигде не просчитался, старик спознался с газетчиками и наплел им, что мы спим и видим, как бы поскорее передать дело в суд, прикрыв таким образом собственную некомпетентность.

И что нам оставалось делать? Раз Маннеринг вышел из воды сухим, мы уже не могли переобуться и выдвинуть обвинения против девицы, даже если бы и верили в ее виновность. Кто бы ни был виновен, а на Маннеринге в этом деле завязано слишком многое. Это обстоятельство и загнало нас в ловушку, и старик прекрасно это понимал. Этот лживый козел, которого никогда в жизни не ставили на место, просто переиграл нас по всем позициям. И даже его стародавний друг сэр Герберт этому отнюдь не рад.

Потому-то мы и провели весь этот вечер за разговорами. Не то чтобы мы изнемогали от желания восстановить справедливость и наказать убийцу Пендерела, хоть он и был живым человеком из плоти и крови. Дело в том, что этот старый черт бахвалится на каждом углу тем, как он прижал законников к ногтю, и это создает огромные неприятности. Вы наша последняя надежда. Как и мы, вы, должно быть, уверены в том, что Маннеринг виновен в убийстве, а Уэйд – в лжесвидетельстве. Но есть ли какой-нибудь способ прижать их обоих?

Все это случилось более трех месяцев назад, и в заключение осталось добавить лишь несколько фактов. Мы пристально наблюдали за всеми участниками тех событий. Это может вас заинтересовать. Через месяц после того, как коллегия присяжных завернула наши документы, а скандал потихоньку утих, Мириам и Маннеринг расстались – как оказалось, по взаимному согласию. Маннеринг отправился в Китай куда более богатым человеком, чем был до того. Через тайные каналы мы выяснили, что, прежде чем уехать, он получил от старика чек на круглую сумму в двадцать тысяч фунтов. Говорит ли вам это о чем-нибудь?

Что касается остальных, у них все идет более-менее так же, как и до этого. Мы прикрыли богадельню миссис Рейли, хотя нам не доставил ни малейшего удовольствия тот факт, что старику это было только на руку. В Музей Уэйда ходят толпы почище, чем к мадам Тюссо. Пруэн все так же сторожит музей по ночам, а Холмс – занимает пост хранителя. Бакстеру пришлось оставить дипломатическую службу из-за срыва во время расследования, но, кажется, эта их могучая кучка стала еще дружнее, чем прежде. У Джерри, Батлера и Харриет Кирктон дела идут все так же. Иллингворт… Что ж, Иллингворт на некоторое время сделался героем.

Что касается Мириам, могу сказать лишь, что месяц назад видел ее, и у меня создалось впечатление, что общественное порицание не слишком ее печалит. На самом деле она, кажется, чувствует себя намного лучше, чем до этого. Я встретил ее в баре, куда отправился на задержание одного персонажа за подделку документов, она сидела там в блистательном наряде, красивая как никогда. Я осторожно спросил ее о Маннеринге, и она сказала, что давно уже не получала от него вестей. Собираясь уходить, я задал вопрос:

– Скажите честно, только между нами: что вы на самом деле думаете о Маннеринге?

Глядя в зеркало за барной стойкой, она мягко и мечтательно улыбнулась.

– Думаю, – ответила она, – тут можно ответить словами одного из персонажей Бернарда Шоу: «Как великолепно! Как чудесно! Вот так побег!» Кстати, если встретите того симпатичного офицера, скажите ему, что вечер четверга вполне подходит.

Так что завершает эту историю тот же, кто ее и начал. Каррутерс.

Эпилог

– Ух ты! – воскликнул Каррутерс. – Уже светает!

За окнами просторного кабинета, уставленного книгами, брезжили сероватые сумерки, и свет электрической лампы казался каким-то резким и неестественным. Несмотря на то что камин регулярно подтапливали, пламя почти погасло, и в каминной топке образовалась большая куча углей. Густой табачный дым щипал глаза сидевшим за столом гостям, которые имели весьма усталый вид, они с трудом зашевелились, поворачиваясь к окнам и слегка удивляясь рассвету. В кабинете было одновременно душно и холодно. Помощник комиссара открыл глаза.

– Ерунда какая, – прорычал сэр Герберт Армстронг, по утрам он бывал ворчлив, – всю ночь просидели. Ба! – Он потянулся в карман и с легкой небрежностью вытащил оттуда записную книжку. – Семнадцать воскресений с Троицы прошло. Солнце встает в шесть двадцать. За ночь мы столько раз упоминали точное время, что и эти цифры не грех озвучить. Кстати,