Твоя последняя ложь - Мэри Кубика

рукой по своему тогда еще плоскому животу, за которым уже скрывалась крошечная живая перчинка.

На следующий день я вернулся в этот магазин уже без Клары и втайне от нее купил эту подвеску. Не было ничего, чего я не подарил бы Кларе, если б мог. Следующие восемь месяцев я прятал эту цепочку в ящике комода, зная, что, как только у нашего будущего ребенка появится имя, я отдам эти сердечки в гравировку. И вот этот момент настал. Заскакиваю в ювелирный магазин и оставляю эту цепочку с подвеской для гравировки: одно сердечко для Мейси, а другое для Феликса. А потом показываю ювелиру фотографию своих детей, потому что просто не могу удержаться на радостях. Надписи будут готовы через неделю или две, и тогда я смогу удивить Клару неожиданным подарком. Владелец магазина подмигивает мне и говорит: «Знаете, вообще-то мы продаем эти подвески и по отдельности. При необходимости вы всегда можете добавить еще сердечки», и я уже думаю, что когда-нибудь мы, вероятно, так и сделаем. Может, когда-нибудь у нас с Кларой появятся еще дети… Вдобавок к Мейси и Феликсу.

А потом я заезжаю в круглосуточный магазинчик по соседству, чтобы купить молока, и возвращаюсь домой.

* * *

Пару дней после рождения Феликса я провожу дома, устроив себе нечто вроде отпуска по уходу за ребенком. Это не так-то просто осуществить. Поскольку в мое отсутствие заменить меня некому, Стейси и Нэнси пришлось перезаписать десятки пациентов на другие даты. «Если кто-нибудь появится по экстренному, – говорю я им по телефону ранним утром, потягивая свою первую чашку кофе с кофеином и любуясь тем, как день простирается передо мной, длинный и широкий, полный возможностей, – то звоните. Я подъеду. Но только совсем уж в крайнем случае», потому что иногда есть вещи, которые нельзя откладывать на неделю. Мелинда Грей – достаточное тому доказательство.

Меня еще раз «обслужили», как они выражаются, – на сей раз вручив мне экстренный охранный ордер, запрещающий мне даже просто приближаться к Мелинде Грей, и этот листок бумаги теперь засунут между страницами старого словаря, которым мы никогда не пользуемся, и я жду даты соответствующего судебного слушания, равно как и наступления срока рассмотрения иска о профессиональной халатности. Я не могу сейчас позволить себе дергаться по этому поводу. Я благодарен тому, что этот экстренный судебный ордер – охранный судебный ордер – поступил лишь на следующий день после рождения Феликса, когда я оставил Клару и Феликса в больнице, чтобы немного перевести дух – ровно настолько, чтобы съездить домой, принять душ и переодеться. Когда я подъехал к дому, этот парень поджидал меня на подъездной дорожке – на сей раз уже другой курьер, который тоже буквально втолкнул этот ордер мне в руки и сказал, что я обслужен. Я был очень рад тому, что там не было Клары и она не могла этого увидеть, что рядом не было Мейси, чтобы задавать вопросы. «Что это за бумажка, папа?» Или: «А что этот дяденька здесь делает?» Я спрятал этот ордер в надежном месте, где его никто не увидит.

Мы проводим эти дни вместе. Утро, день и вечер у меня посвящены тому, что я держу своего малыша на руках и наблюдаю, как моя дочь в полном восторге кружится по комнате.

– Ну посмотри на меня, пап! – умоляет она. – Я умею летать, я умею летать!

А потом спрашивает, не хочу ли я тоже полетать, и я отвечаю, что да – хочу больше всего на свете. И вот, передав Феликса Кларе, я раскидываю руки, и мы с Мейси летим уже вместе, самозабвенно кружась по комнате. Дни стоят теплые, они расстилаются перед нами, как открытая сельская дорога, полная блаженного ничегонеделанья. Это чувство, лучше которого нет ничего на свете. Я провожу время, предвосхищая нужды своей жены и потворствуя им: меняю сыну подгузники, держу его на руках, пока он спит, раскрашиваю с дочерью бесчисленные картинки, смотрю с ней телевизор. После обеда мы с Мейси выскальзываем на улицу и играем в салочки и прятки, пока оба не вспотеем и не вымотаемся. Едем с ней на великах на детскую площадку; включаем садовый разбрызгиватель и по очереди прыгаем под водяными струями, холодными как лед. На ужин я готовлю гамбургеры на гриле, и мы вчетвером едим за столиком на заднем дворе, полностью раскрыв садовый зонт, чтобы солнечный свет не попадал дремлющему Феликсу в глаза. И по мере того как я погружаюсь во все это – в свою семью, – всякие внешние посторонние заботы и тревоги начинают понемногу отступать, и я лишь смутно сознаю, что «Голден Стейт Уорриорз» выиграли финал НБА и что все деньги, которые я поставил на эту команду, были потрачены не зря – на банковском счете лежит достаточно, чтобы покрыть мой долг, восполнить сбережения Мейси на обучение в колледже и начать вносить взносы в новый фонд страхования жизни.

Угарные азартные дни остались позади.

Обдумываю, как рассказать Кларе про Гаса. Репетирую перед зеркалом в ванной, сначала признаваясь во встречах с Кэт и заканчивая заявлением, что Гас – мой сын. Я не знаю, так это или нет – мне еще предстоит ознакомиться с результатами теста на отцовство, – и все же где-то в глубине души я знаю, что это так. Клара разозлится. Ей потребуется некоторое время, чтобы уложить этот факт в голове. Но потом она поймет, что то, что произошло между мной и Кэт, было много лет назад, задолго до того, как я впервые увидел Клару и сразу же понял, что она моя единственная. Она поймет, что не я скрывал это от нее в течение двенадцати лет, а Кэт скрывала это от меня.

В тот вечер Клара засыпает с малышом Феликсом на руках. Они лежат на диване, голова Клары мирно покоится на диванной подушке, Феликс прижат к ее груди, она крепко обнимает его даже во сне. Покой и умиротворение можно буквально потрогать руками, и требуется вся моя сила воли, чтобы не опуститься на диван рядом с ними и не присоединиться к ним в стране грез. Новорожденный ребенок в доме – это непростое испытание, усталость так и притягивает меня к земле: эти долгие прерывающиеся ночи, когда сон постоянно ускользает у тебя из рук.

И все же я не променял бы это ни на что на свете.

На улице вечер, самое начало девятого, душная летняя ночь еще впереди. Даже в доме, сквозь щели в открытом