Шато - Жаклин Голдис

Grand-mère написала эту записку перед смертью. Но зачем она это сделала, когда могла просто лично отдать картину Джейд?

Неужели Джейд убила Grand-mère? Я снова возвращаюсь к этому вопросу. Убийства совершают и по гораздо меньшим мотивам. И Джейд, я знаю, очень переживала после нападения на Лакса. В конечном счете детей, ответственных за это, отстранили от занятий, но, как заметила Джейд: «Проблема антисемитизма не будет решена наказанием двоих счастливо отделавшихся детей, играющих в видеоигры в своих спальнях вместо занятий в школе».

Что же тогда поможет ее решить? Убийство моей бабушки?

На мгновение меня охватывает этическая дилемма – оставить письмо бабушки для моей подруги или сначала прочитать его самой.

Черт возьми, конечно, я собираюсь прочесть!

Я разворачиваю лист бумаги, мой взгляд ненадолго задерживается на гербе. Иногда мне кажется, что, если я увижу в своей жизни еще одного льва, еще одну корону, меня стошнит.

Я начинаю читать написанный идеальным почерком текст, и сердце подступает к горлу.

Дорогая Джейд!

Если ты читаешь это, значит, я мертва. Скорее всего, убита.

Это может прозвучать драматично, но мне страшно. Действительно очень страшно. Хотя это не имеет значения, мое письмо о другом.

Я пригласила тебя сюда, в шато, с определенной целью. Тебя и твоих подруг. Я намеревалась рассказать свою версию истории, которую, как тебе кажется, ты знаешь досконально. И я хотела отдать тебе картину, которая принадлежит твоей семье.

Пожалуйста, знай, что я хотела сделать это лично. Я не трушу, по крайней мере, не на данном этапе жизни. И все еще надеюсь, что смогу сделать задуманное, посмотреть тебе в глаза, рассказывая ужасные вещи. Позволить тебе заглянуть в мои. Но это письмо – надежный способ. Если меня не станет, я не хочу, чтобы моя история умерла вместе со мной. Мне нужно, чтобы ты ее узнала.

Давай покончим с этим, согласна?

Я не знаю, как именно ты оказалась в моем шато с моей внучкой. Подружились ли вы до или после того, как ты узнала, кто она? На данный момент это не столь важно, не так ли? Каким-то образом, когда ты вошла в дверь, я поняла, что это предначертано.

Я всегда ждала тебя. Твоего отца или тебя. Это чистая правда.

Я сразу узнала тебя. У тебя глаза твоего отца. Такие странные, такие разные. Глаза, отличающиеся цветом. Глаза, которые заглядывают тебе в душу. Что ж, я всегда это чувствовала. Я поняла это сразу, как только увидела тебя.

Ты ведь захочешь узнать мою версию истории, не так ли? Если мы встретимся лицом к лицу, а я надеюсь, что так и будет, существует вероятность, что ты откажешься выслушивать мою точку зрения. Потому что посчитаешь, что она не соответствует действительности. Но я верю, что этого не произойдет, что ты, как и я, ждала этой расплаты всю свою жизнь.

Я видела, как ты смотришь на меня. Возможно, ты считаешь меня глупой старухой, не способной это понять, не способной заметить.

Но я знаю, что такое ненависть. Поверь мне, ma chérie, это так.

В ноябре 1942 года немцы оккупировали юг Франции, но здесь, у нас, все еще хозяйничали итальянцы. Или мы пребывали в иллюзии по этому поводу. Однако, когда немцы взяли под свой контроль и эту зону, Ренье сообщил мне, что к нам в комнату под лестницей приедет еврейская семья.

Я была удивлена, так как не знала о существовании этой комнаты. Тогда он показал мне маленькое ветхое помещение, неподходящее для скота, не говоря уже о людях. Я спросила его, где эти люди будут спать? Он отмахнулся, сказав, что они принесут одеяла.

«Нет, – возразила я, с трудом веря, что он предлагает это с чистой совестью. – Ты должен дать им матрас».

Я никогда так не разговаривала со своим мужем. И почти испытала ужас, полагая, что он просто влепит мне пощечину. К счастью, он этого не сделал, не тогда. Он улыбнулся, будто я была женщиной с благотворительными наклонностями по отношению к уличным кошкам.

Итак, ma chérie.

Я сразу поняла, что родители Ренье решили приютить еврейскую семью не из акта милосердия. И вскоре открылась истинная причина этого поступка – ожерелье и неизвестная картина Винсента Ван Гога.

За завтраком мать Ренье была просто в восторге. По ее словам, евреи расположились в тайной комнате, а картина была спрятана в кабинете отца Ренье. Муж показал мне ее. Это было захватывающе. «Звездная ночь», но еще более фантастическая. Я была художницей, или, по крайней мере, воображала себя таковой. Я была художницей, но родилась в то время, когда единственным моим предназначением было стать матерью. Я понимала свое место. Но все же женщина не может избавиться от своей страсти, как бы она ни старалась.

У меня был строгий приказ ни с кем не обсуждать картину. При этом, шею моей свекрови обвило новое бриллиантовое ожерелье. Бриллианты, по-видимому, не нужно было скрывать. Семья Демаржеласс, безусловно, была достаточно богата, чтобы позволить себе подобные украшения, пусть даже отец Ренье был слишком скаредным, чтобы покупать их. Помню, я подумала, что это невероятно жестоко – носить драгоценности преследуемой женщины. Я старалась не смотреть на ожерелье. Как могла Maman спокойно надеть то, что принадлежит другим людям? Людям, которые заперты в темной, сырой комнате, прячась от ужасной судьбы?

Но я только что вышла замуж и все еще ходила на цыпочках. Моя свекровь была суровой, строгой, требовательной женщиной. Она повелевала – и все слушались. Ее муж был тише воды. Я считала его добрым. Он не был главой семьи, эта роль принадлежала Maman. Она поручила мне приносить еду и воду евреям. Горничные не должны были знать о них. Никто не должен был знать.

Наша репутация – это все, сказала она мне. Наше доброе имя имеет первостепенное значение.

У меня была вся моя жизнь, чтобы поразмыслить, и вот к чему я пришла. Она думала, что она выше закона. Выше немцев, по крайней мере, на некоторое время. Она любила деньги. Она любила вещи. Она любила их больше, чем своего сына или мужа и точно больше, чем меня.

Возможно, Джейд, дорогая, ты думаешь, что я описываю себя? Я знаю, ты невысокого мнения обо мне, и ясно понимаю почему. Но я совсем не похожа на свою свекровь. Может быть, убедив себя в этом, я могу спать по ночам. И, если ты просто продолжишь это читать, надеюсь, обнаружишь, что согласна со мной.

Так или иначе, именно