Шато - Жаклин Голдис

мать Ренье дала мне самую важную роль в моей жизни: роль связующего звена между семьей Ассулин и моей собственной. Позволь мне объяснить. В течение двух месяцев я приносила им еду. Часто готовила сама, чтобы у повара не возникло подозрений. Да, ты удивлена? Я умею готовить. Я умею готовить совершенно чудесно. Была осень, поэтому рагу и супы. В тот момент у нас был скудный рацион, но я делала, что могла. Именно тогда я узнала твоего отца, Джейд.

Морис. Он был милым мальчиком, с такими поразительными глазами. Они были огромными. Точно блюдца. Правый льдисто-голубой, как арктическое озеро, левый более темный, синий с карим оттенком. Он почти не разговаривал, ни со мной, ни в моем присутствии. Я чувствовала, что он оценивает меня и находит меня желанной. Твои бабушка и дедушка были добры. Чрезвычайно добры. Они все время благодарили и благодарили меня. Что я делала, кроме того, что сделал бы любой другой? Помогала людям. Возможно, у моих родственников по мужу был стимул, но у меня его не было.

Еще был ребенок. Они назвали его Арно. Такой милый, такой пухленький! Его глаза были не похожи на глаза брата, они были бледно-зеленые. Они говорили, что глаза младенцев могут меняться и, возможно, его станут карими, как у отца, но этого не случилось. Он был улыбчивым, иногда плакал, когда хотел грудь. Иногда он хватался за шею матери, и она однажды рассказала мне, как ему нравилось ее ожерелье. Как он любил играть с ним. Однако теперь ее шея была пуста, и в этот момент мы обе отвели глаза. Мне, конечно, было стыдно, что мы отняли это украшение, когда нам следовало просто открыть двери своего дома. Позже я подумала, что и она отвернулась от стыда, что ей пришлось купить свою безопасность. Что она и ее семья были полностью в нашей власти. Какое это было ужасное время!

Однажды утром за завтраком мать Ренье объявила, что евреи должны уйти.

Я поперхнулась чаем. Должны уйти? Что она имела в виду?

Она объяснила, что теперь это слишком небезопасно. Немцы проводят обыски. Любому, кто предоставил кров евреям, грозит немедленная смерть. Она не смотрела на меня, когда говорила это, просто добавила, что именно я должна им сообщить.

Я умоляла ее, я умоляла не отсылать их прочь. Потому что, заставив их уйти, она подпишет им смертный приговор. И отправит прямо в лапы немцев.

Ей было все равно. Ренье было все равно. Как и его отцу, которого я считала тихим, но заботливым. Как оказалось, он не был заботливым. Он был просто тихим. И лишь заявил, что эти люди – слишком большой риск для нас. А я наивная девочка, раз убеждаю оставить их здесь.

Наконец, я собралась с силами, пошла к матери Ренье и попросила ее спасти детей.

«И как же, – раздраженно спросила она меня, – ты собираешься это сделать?»

Я прочистила горло, собрала все свое мужество и ответила, что возьму их. Они станут моими. Моими и Ренье.

«Ты? – Она посмотрела на меня поверх очков снисходительным взглядом. – Ты сама почти ребенок. Тебе и девятнадцати нет. И вот уже год, как ты замужем за моим сыном, а в твоем чреве еще ничего не зародилось».

Она безжалостно ткнула в меня пальцем. Как будто я сама этого не знала.

«Они будут моими. У тебя будут внуки!»

«Еврейские внуки», – произнесла она презрительно, откровенно демонстрируя свое отношение.

«Что, если я бесплодна?! – воскликнула я. – Тогда у тебя никого не будет!»

Она посмотрела на меня с жестокой улыбкой: «Значит, не будет».

В тот день я разработала предварительный план. У меня была школьная подруга, семья которой не была такой богатой, как моя. Я устроила ее на работу экономкой в шато. Мы были близки, несмотря на явную разницу наших статусов, которая только усилилась, когда я вышла замуж за Ренье. Тем не менее, она доверяла мне определенные вещи, а я ей. Однажды она случайно проговорилась, будто ей кое-что известно об отце Ренье. Но она была слишком деликатна, чтобы сообщить мне, что именно. И на следующее утро после моего разговора с Maman я решила поговорить со своей подругой. Я рассказала ей, что происходит под нашей крышей и потребовала открыть мне все, что она знает, потому что мы должны спасти детей.

Понимаешь, Джейд, я должна была прогнать их в тот день. Я должна была отправить их на съедение волкам.

Кстати, знаешь, кто моя подруга? Это бабушка Рафаэля, моего садовника. Она умерла около десяти лет назад. Теперь ты понимаешь, почему я дала ему работу, хотя он не особо подходит на эту роль. Его бабушка спасла твоего отца. В тот день она спасла и меня.

Она никогда не рассказывала мне о том, что ей известно, какие рычаги воздействия у нее были. Но она отправилась к матери Ренье, вскоре вернулась и сообщила мне, что я могу взять этого ребенка, что он может стать моим.

Я кивнула, понимая, что ей удалось. Она казалась уверенной, что секрет, который она хранит, является гарантией. Тогда я даже не догадывалась, какую ужасную вещь совершил мой свекор, по какой причине мне позволили спасти ребенка. Мои зубы стучали так сильно, что я боялась, не раскрошатся ли они. Я спросила насчет старшего мальчика.

«Нет, – прямо ответила она. На ее лице было написано страдание, поэтому я осознала, что «нет» было абсолютным. – Поторопись, ты должна действовать быстро. Она хочет, чтобы они ушли к вечеру. Ты можешь отвезти старшего мальчика в приют для еврейских детей. Я знаю один недалеко от Марселя».

Все произошло так скоро! Мне пришлось рассказать о решении матери Ренье твоим бабушке и дедушке. Возможно, они поняли, что я ни в чем не виновата, что я всего лишь восемнадцатилетнее ничтожество и не могла принять такое решение в одностороннем порядке, что за ним стоят родители Ренье. Но в тот момент твои бабушка и дедушка были на краю гибели. Пытались спасти свои жизни, жизни своих детей. Делали ли они в царящем безумии различие между тем, кто приказал им уйти, и тем, кто сообщил новость? И справедливо ли вообще, что я этого хотела?

В любом случае они были стойкими. В шоке, безусловно. Морис принялся кричать, что это кровавое убийство, когда родители сообщили, что я забираю его. Однако мать пристально взглянула на него, и он умолк. Он должен был замолчать, иначе их могли выставить еще раньше. Я понимала