Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

– Проклятье. Элла, я не знаю, что и сказать. Так надо, понимаешь? Я ничего не могу поделать. Я бессильна. Так что я подпишу бумаги, и точка. Видит бог, у тебя и без этого забот хватает.

Мать тянется вперед, полностью окутывая Эллу запахами парфюмерии и сигаретного дыма, знакомыми и незнакомыми. Грубая шерсть повязанного на ее шее шарфа царапает лицо Эллы, когда мать склоняется над ней и липким поцелуем впивается в линию волос. Элла делает глубокий вдох, наполняя легкие странной смесью запахов, а затем отворачивается и видит ножницы с пластиковыми ручками из магазина «всё за доллар». Они так и лежат, забытые на подоконнике, рядом с букетом гвоздик.

Всего лишь руку протянуть.

Глава двадцать восьмая

– Это выше моих сил! – в отчаянии всплескивает руками Вэлери. – Ты хоть знаешь, каких мук я натерпелась с этой историей? Зачем бы мне похищать ее, ради всего святого? У нее были замечательные родители.

– Они у нее есть, – поправляю я. – И поверь, я бы предпочла, чтобы именно ты ее похитила, а не кто‑то другой. Увы, это не так. Раз ты была настолько под кайфом, что вовремя не заявила даже о моем исчезновении, выходит…

– И я сожалею об этом, – машинально вставляет Вэл. У меня такое чувство, что за последнюю неделю ей слишком часто приходилось это повторять. – Поверь, если бы я могла вернуть все назад, сразу побежала бы в полицию.

Мое воображение рисует, как она возникает на пороге дома Шона с этим жалким выражением лица, умоляя его о помощи. И все же, черт побери, я никак не возьму в толк, почему он на это пошел. Ведь Шон – не простофиля, как он так запросто купился на ее россказни?

– Ты ведь понимаешь, что это, скорее всего, сделал тот же человек?

Я испытываю извращенное удовлетворение, наблюдая за тем, как страдальчески кривится лицо Вэл.

– Да что ты? И поэтому решила, что это опять я во всем виновата? – В ее словах нет ни силы, ни убежденности; просто сейчас именно они кажутся Вэл уместнее всех прочих, вот она их и произносит. И все же нечто в ее равнодушно-покорном тоне заставляет меня насторожиться. – Или, того не легче, считаешь, ничего вообще бы не случилось, если б только я…

– Если бы ты не сдала нас обеих на попечение государству? Да, я так и считаю.

Вэл пренебрежительно машет ладонью.

– Ты хоть себя слышишь? Хрень собачья.

– А ты готова ляпнуть все что угодно, не так ли? Лишь бы не пришлось отвечать за свои же поступки? Что? Думаешь, я не знаю? Шон мне все рассказал.

Ложь безупречна, и я понимаю, что задела за живое: с бледного лица Вэл исчезают последние оттенки цвета. Я жду, не произнося больше ни слова, а сердце грохочет так, что у меня возникает опасение: она услышит, и мой блеф будет раскрыт. Но последние тени сползают с ее лица, оставляя блестящие дорожки слез на щеках. Передо мной гротескная маска богобоязненной «образцовой мамочки», намеренной держаться до конца.

– Тогда это не мог быть один и тот же человек, ясно? – срывается на крик Вэл. – Наверное, с тобой я облажалась, но не в этот второй раз. Такое просто немыслимо. Ее действительно похитили. А тебя… – Она умолкает, запнувшись на последнем слоге. – Я тут совершенно ни при чем.

Я делаю шажок вперед.

– Вэлери…

– Ты хоть представляешь, как это тяжко? – Она поднимает взгляд, и ее глаза налиты кровью. – Пытаться поддерживать нормальную жизнь, когда у тебя ребенок? Пытаться найти работу, когда нечем заплатить няне? Когда в доме ни один мужик не задерживается…

– Да? Может, это как‑то связано с сыпью от лишних доз амфетамина?

Вэл роняет голову, исполненная стыда.

– Ты всю жизнь мне испортила, Элла…

– Я испортила тебе жизнь? Ты это серьезно?

– О да. Если б только ты не путалась под ногами, у меня появился бы ничтожный шанс собраться, взять себя в руки и все наладить… – Она строит полную отвращения гримасу. – Тогда я была другим человеком. И просто решила, что пора бы уже тебе, черт подери, начать отрабатывать свое содержание.

Эти слова висят в воздухе между нами, пока я силюсь уяснить их смысл. Но мой разум просто не справляется с задачей, упираясь в прочнейшую стену, которую я сама же и выстроила, – стену, за которой мне пришлось спрятать все, что случилось в подвале, – все, что происходило после. В стену, которая позволяла мне оставаться более или менее в здравом уме. До этого самого момента.

– Ты должна понять, – навзрыд тянет Вэл. – У меня была проблема, детка. Большая проблема. Я была сама не своя, когда сделала это. Наркотики, это они меня заставили. Постарайся понять.

И я стараюсь. Стараюсь изо всех сил. Стараюсь, как еще никогда за всю свою жалкую жизнь. Но понимание никак не приходит.

– Что ты сделала, Вэлери? Что?

По идее, мне полагается это знать, но притворяться надоело. Она перестает всхлипывать, словно кто‑то щелкнул рубильником, и опускает голову еще ниже.

– Пакетик сока, – дрожащим голоском сообщает она.

– Что?

– Упаковка с соком. Я вручала тебе такую коробочку каждое утро. В тот день был виноградный, я хорошо запомнила. Виноградные – самые дешевые, поэтому твой сок почти всегда был виноградным…

Мой взгляд по-прежнему прикован к ней, но мир вокруг меня тает, исчезая. Я вижу слепящее солнце, льющееся сквозь голые, без занавесок, окна кухни в нашем доме. Мой рот наполняется вкусом дешевого синтетического винограда, который я считаю самым восхитительным на всем белом свете, потому что никогда не пробовала настоящего.

– Ну, я тогда растолкла таблетку и засыпала внутрь через отверстие для соломинки. Понадеялась, что эта дрянь слишком сладкая, чтобы ты хоть что‑то почувствовала.

В глубине моего сознания зарождается слабый, пока едва различимый рокот бури. Но громовые раскаты постепенно нарастают. Буря все ближе.

– Я и думать не могла, что все так выйдет! Мы договорились, что потом он вернет тебя. Ты бы даже ничего и не вспомнила…

Мои ноги вросли в пол, и я не в силах шевельнуться. Гремит все сильнее, оглушительнее.

– Я… Меня заперли бы в тюрьме навечно, детка. А кому полегчает, если я всю твою жизнь проторчу за решеткой? Мне бы…

Я обретаю невесомость. И бросаюсь на нее, выставив вперед ногти. Выкрикиваю слова, которых даже не понимаю. Я убью тебя, гребаная сука, я убью тебя…

Вэл вскидывает руки, защищая лицо; поэтому я полосую ногтями нежную, дряблую плоть ее предплечья,