Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

Он выдыхает сквозь зубы, тихо чертыхается.

– Я волновался. В гостинице мне сказали, что ты не показывалась с тех пор, как ушла… вчера днем. О чем ты только думала? Где ты ночевала? Может, я зря об этом спрашиваю?

– Ты им приплачиваешь, чтобы за мной шпионили? – взрываюсь я.

– Я уже собирался снарядить поисковую группу.

«Об этом стоило подумать прежде, чем ты решил обложить меня ложью», – вот что я хочу сказать Шону. Но вместо этого едва слышно бормочу:

– Я ездила знакомиться с новой семьей моей мамы.

– Это я уже знаю… – В его голосе слышны ворчащие нотки. Тот бархатистый успокаивающий тон, который Шон включает, пытаясь мною манипулировать, и который больше не приносит желанного результата. – Поверь, я знаю.

– Ты приставил кого‑то следить за мной?

– Нет. Питер Лайонс звонил мне сразу, как ты уехала.

Вот это да.

– Мы еще поговорим об этом, – обещает он. – Я сейчас приеду.

– Нет, не приезжай. Я собираюсь освободить номер.

– Не дури. Тебе больше некуда идти, – объявляет Шон так, словно это – общеизвестный факт. И не поспоришь: он прав, конечно. Но мои проблемы серьезнее, чем ему кажется.

– Где она? Где Вэлери? И не говори мне, что не знаешь.

Вот тут происходит нечто неожиданное – тишина. Тяжелое, напряженное молчание, которое длится едва ли дольше вдоха-выдоха, но я все равно его чувствую.

– Она связывалась с тобой? Сегодня, вчера?

– Я думала, у тебя под рукой распечатки всех телефонных разговоров в этом городе. Где она? У тебя не выйдет и дальше скрывать от меня Вэлери. Я все равно найду ее, и она ответит на мои вопросы.

– Лэйн, я не знаю, где она сейчас. Клянусь тебе. – Насторожившись, я прочищаю горло, заодно пытаясь уловить в голосе Шона признаки очередной манипуляции, очередной лжи. – Со вчерашнего вечера – не знаю.

– И что это значит?

– Она жила у меня. Дома. Но, пока я был на работе, собрала свои вещички и ушла.

Глава двадцать седьмая

Куда бы вы пошли, будь у вас что скрывать и от кого скрываться? А случись с вами еще и рецидив наркозависимости в придачу? Даже в таком городе, как Сиэтл, найдется всего несколько укромных мест, где вы сможете надежно затаиться.

Пару лет тому назад, как раз перед тем, как устроиться на работу в клуб, мне на протяжении недели или около того негде было жить и не было друзей, которые меня приютили бы, – по крайней мере, никого из тех, кому я могла довериться настолько, чтобы уснуть в их доме. О приютах для бездомных, которые вечно забиты людьми, с которыми тоже не хочется спать в одной комнате, я и думать не желала, так что спустила последние деньги, чтобы поселиться в мотеле по соседству с аэропортом. Управляющий оказался гораздо менее требователен, чем владельцы многоквартирных домов, которых я обошла и которые не посчитали меня достойной своего высочайшего доверия. Собственно, небритый коротышка за стойкой регистрации шепнул мне, что за небольшую дополнительную плату вообще не придется показывать никакие документы. Хотя мне и без того уже было ясно, какого сорта это местечко.

Уже на второй день неоновая вывеска мужского клуба «Серебряная пуля» с мигающим фаллическим логотипом в виде летящего снаряда стала не просто раздражать; она буквально выжигала мне глаза, даже сквозь закрытые жалюзи. Пришлось с этим мириться: снять нормальное жилье, не внося огромный залог, я не могла, а мои сбережения прирастали не особо споро, ведь каждые сутки сорок баксов утекали в карман управляющего мотелем. Через две двери от меня жила девушка, которая рассказала, что приехала подзаработать в клубе на длинных выходных, а заодно прихватывает кое‑какую работенку «на дом», ведь номер все равно уже оплачен, и вообще. Меня она привела в клуб разливать шоты, потому что из-за праздника там в последнюю секунду обнаружилась нехватка персонала. За стойкой я повстречала Наталью, которая обучила меня азам ремесла. Короче, всего через пару недель у меня набралась сумма, достаточная для залога.

Сегодня, вопреки всему, мне как‑то удается хорошенько выспаться, и к тому времени, как я прибываю на место, «джентльменский клуб» уже вовсю функционирует. От одного его вида у меня с тоски крутит живот: на прежнюю работу уже не вернуться. Вывеску включают за полчаса до полудня, ведь обеденная смена при деле, – но в свете дня грязные, закопченные выхлопными газами неоновые трубки выглядят довольно прискорбно. Все здание кажется присыпанным пылью: и закрывающие окна бордовые панели, и запаянные в пластик винтажные эротические постеры, и китчевый шрифт рекламы приватных танцев на коленях (цена не менялась с конца восьмидесятых; видимо, стрип-бары – единственное место на планете, не подверженное инфляции). Отвернув от клуба, я по почти пустой парковке рулю к мотелю.

Это одно из трех или четырех подобных заведений, разбросанных по бетонным участкам, которые тянутся на многие мили: для возведения шикарных кондоминиумов по завышенным ценам – слишком близко к аэропорту, а для строительства фабрики или нефтеперерабатывающего завода – чересчур близко к жилым районам. Мотели, торговый центр и кучка полузаброшенных жилых строений разбросаны здесь как кубики «лего» на полу детской, приземистые и одинокие. Дверь с надписью «Администрация» приоткрыта, приемник на стойке хрипло надрывается какой‑то старомодной поп-песенкой. За стойкой новая работница, женщина средних лет, и она едва удостаивает меня взглядом, пока я не подхожу вплотную, чтобы спросить о некоей Саре Лайонс. Моя мама наверняка не регистрировалась под настоящим именем, но я решила, что попробовать стоит. И, видимо, ошиблась: женщина даже не попыталась свериться с раскрытым перед ней раздутым от влаги журналом учета постояльцев, прежде чем объявить, что здесь нет никого с таким именем.

Вздохнув, я выкладываю на стойку купюру. Женщина опускает свой обмотанный пищевой пленкой сэндвич, так и не откусив.

– Что вам от нее нужно? – спрашивает она, убирая деньги в карман.

– Она моя мать, – без обиняков говорю я, чем вызываю у женщины гортанный смешок. С внутренним стоном я пытаюсь описать внешность Вэл – по крайней мере, какой я ее помню. Женщина смотрит на меня с жалостью.

– У нее есть шрам, – добавляю я. Эту деталь я помню вполне отчетливо. – Здесь.

Провожу пальцем короткую ломаную черту на своем виске.

Взгляд женщины сразу меняется, но единственным звуком в помещении так и остается забитая треском радиопомех песня Кристины Агилеры, спетая примерно в 2002 году.

– Где она? – настаиваю я. – Это важно.

– Послушайте, моя милая… – начинает женщина, но