Твоя последняя ложь - Мэри Кубика

попросту игнорировать – это постоянное напоминание о том, что Клара моя, потому что Коннор позволил мне обладать ею, как будто она принадлежала ему. Как будто, если б он не был таким великодушным в тот день в торговом центре, она могла бы принадлежать ему. Коннор всегда говорил это с улыбкой, так что грань между сарказмом и правдой оказывалась довольно размытой. Он говорил это всерьез или просто шутил? Я никогда не мог сказать наверняка.

Сейчас я смотрю ему в глаза и говорю:

– Только не усложняй ситуацию еще больше, чем следует, Коннор. Бизнес дышит на ладан. Ты сам это знаешь. Мы неуклонно теряем пациентов. В этом нет ничего личного. Я не могу позволить себе и дальше держать тебя в штате.

А потом я даю всевозможные обещания, которые дал бы любому, кого был бы вынужден уволить, – что напишу рекомендательное письмо, что обзвоню нескольких коллег по всему городу и так далее.

Коннор отводит от меня взгляд, поднимает руку, привлекая внимание официантки, и заказывает бутылку «Дос Эквис»[38], когда она подходит. «Дос Эквис»… Еще только полдень, а у Коннора на сегодня записаны пациенты. Он пытается спровоцировать меня, вынудить меня сказать ему, что ему можно и чего нельзя делать.

– Коннор, – говорю я ему, – я не имею в виду сегодняшний день. Я не увольняю тебя прямо сейчас. У тебя есть время найти новую работу. Я не имел в виду, что так скоро.

Он пожимает плечами.

– А кто сказал, что я собираюсь сегодня уходить?

Главная проблема с Коннором – это проблема субординации. Он пренебрегает ею. Коннор неспособен хорошо работать, когда находится под чьим-то началом. Он сам хочет быть главным. С последнего места работы его уволили – или скорее попросили по-тихому уйти, – потому что он слишком часто конфликтовал с начальником. Коннору хорошо работается со мной, потому что я никогда не относился к нему как к подчиненному – мы скорее партнеры.

Коннор неспособен удержаться на каком-то одном месте работы дольше двух лет, и их длинный список в его резюме скоро начнет вызывать подозрения у потенциальных работодателей.

– У тебя сегодня еще пациенты, Коннор. Ты же знаешь, что я не могу допустить тебя к работе, если ты выпьешь, – напоминаю я ему, когда официантка протягивает ему зеленую бутылку и он подносит ее к губам, надолго приникнув к ней. При этом все время поддерживает со мной зрительный контакт, испытующе глядя на меня.

– Тогда вышиби меня под зад коленкой, – говорит он, и выражение его глаз мне очень не нравится – напряженное и воинственное, так и жаждущее драки, и я знаю, что, должно быть, чувствовал тот парень в баре несколько месяцев назад, когда Коннор возник у него за спиной и врезал ему по носу.

– Ой, подожди! – добавляет Коннор со смехом. – Ты ведь уже это сделал!

Но смех быстро стихает, и он смотрит на меня так, как будто точно не отступит.

– Я тебя не вышибал, – возражаю я. – Это совсем другое дело. Ты это знаешь, Коннор. Ты же знаешь, я не стал бы так поступать, если б у меня был какой-то другой выбор. В этом нет ничего личного, – говорю я ему, отодвигая тарелку с начос. У меня пропал аппетит.

– После всего, что я вложил в практику… – говорит он.

– Что? Что ты вложил в практику? – невольно спрашиваю я.

Это еще больше его заводит.

– Пациенты, которых я привлек, – выплевывает он, хотя число пациентов, которых Коннор привел в клинику, ничтожно мало. Большинство наших пациентов – мои, и я всегда с радостью делился с ним ими. Только вот теперь они опять нужны мне самому.

– Если б не я, у тебя не было бы Клары, – повторяет он свой любимый припев. – У тебя не было бы ни Мейси, ни этого ребенка на подходе.

– Только вот мою семью во все это не втягивай, – говорю я ровным и спокойным голосом.

– Твоя семья уже во все это втянута, – говорит Коннор. – Твоя семья, моя семья… Все мы тут одна семья, – добавляет он, после чего разражается тем самодовольным смехом, который я иногда от него слышу, и спрашивает: – Ты когда-нибудь задумывался, как изменилась бы жизнь Клары, если б она выбрала меня, а не тебя? Готов поспорить, что она-то задумывалась на этот счет. Готов поспорить, что она постоянно задает себе этот вопрос!

И мне требуется вся моя выдержка, чтобы не ударить его.

«Ему просто обидно, – говорю я себе. – Это акт самосохранения, вот и всё. Я его уволил. Это я здесь гад и сволочь, а не Коннор».

– Я приперт к стенке, – говорю я. – Мне просто ничего другого не остается.

И это действительно так. Судя по тому, как развиваются события, есть большая вероятность того, что мне придется запустить руку в копилку Мейси, чтобы покрыть зарплату Коннора в этом году. Я пытаюсь объяснить ему это, напомнить о моей семье, моей ипотеке, о том, что у меня скоро будет ребенок, но Коннор не хочет ничего слышать.

– У меня тоже есть обязательства, – говорит он, и тут все становится еще более личным: получается, я вроде как намекаю, что поскольку Коннор не женат и у него нет детей, то он представляет собой меньшую ценность, чем я.

– Я не в этом смысле, – говорю я, но что бы я сейчас ни сказал, он все равно будет думать по-своему. Между нами повисает тишина, пока он допивает свое пиво и просит принести еще.

– Мне очень жаль, Коннор, – говорю я. – Я и вправду не могу выразить, насколько мне жаль, что все так вышло.

При этих моих словах он наклоняется ко мне через стол, оказавшись так близко, что я чувствую запах халапеньо в его дыхании, и говорит:

– Знаешь что, босс? Ладно. И вправду ничего страшного. А знаешь почему?

Я спрашиваю, отстраняясь от его лица:

– И почему же?

– Потому что рано или поздно ты пожалеешь об этом. Вот увидишь.

После чего Коннор выбирается из кабинки, чтобы уйти, по пути пихнув меня столом в живот.

* * *

Это приходит ко мне посреди ночи – что мне нужно сделать.

Приходит каким-то окольным путем, потому что я думаю о лошадях. Вообще-то на самом деле я думаю о спальне нашего будущего ребенка – о том, как поклялся Кларе, что к моменту его появления на свет та будет покрашена, и вот мы где: до этого великого события всего пара недель, а комнату еще только предстоит покрасить. Размышляю о