Твоя последняя ложь - Мэри Кубика

– Кто тут? – опять зову я, но никто не отвечает. С другого конца города до меня доносится стук колес поезда, который мчится по рельсам, не обращая внимания на ветер и дождь, из-за которых сама я вот-вот остановлюсь как вкопанная.

Обхожу вокруг дома, держась поближе к нему. Использую тусклый свет фонарика, чтобы осмотреть двор, игровую площадку Мейси, дрожащие на ветру деревья. Огибаю второй угол дома и, открыв калитку в заборе, попадаю на задний двор, где дождь уже превращается в град размером с фасолину, и я уже почти ничего не вижу, поскольку глаза напрочь залиты дождевой водой, а подхваченные ветром мокрые волосы мотаются вокруг головы, словно кожаный хлыст.

Начинаю уже понемногу чувствовать уверенность, что ничего не найду и что все это совершенно напрасно. Это просто невероятное облегчение – точно знать, что здесь никого нет, да никого и не было, что Мейси ошибалась. «Вот же глупышка», – думаю я. Мейси просто запуталась. Что-то увидела по телевизору, и во всем следует винить ее живое воображение, которое вызвало к жизни того мужчину в шапке и перчатках. Сердцебиение у меня замедляется. Я перестаю дрожать. Я улыбаюсь.

Здесь нет человека в шапке и перчатках. Никто не наблюдал за нами.

И тут я кое-что замечаю. Отчего застываю на месте, а ноги у меня немеют.

Это три больших комка грязи, темнеющих на заднем дворике, – три больших грязевых следа, оставшихся на кирпичной брусчатке под беседкой, где деревянные планки отсекают струи дождя. Не со стороны двора, как следовало бы, а почти вплотную к нашему дому; они резко обрываются у кухонного окна, за которым всего несколько часов назад я стояла с Мейси, слушая шум дождя. Следы размыты по краям и уже почти потеряли форму. К утру они исчезнут – материальные улики, свидетельствующие о существовании нашего гостя, смоет ливнем. Можно было бы позвонить детективу Кауфману и попросить его приехать утром, чтобы он все осмотрел, но какова вероятность того, что к моменту его приезда эти следы все еще будут здесь? На слово он мне не поверит. Детектив Кауфман пристально посмотрит на меня своими сумрачными глазами и опять скажет мне, что я ошибаюсь. «Нет никакого дела, – скажет он. – Знаете, что, по-моему, там произошло? Я думаю, что ваш муж ехал слишком быстро и вошел в поворот на слишком большой скорости». А потом добавит, что сочувствует моей утрате.

Я направляю луч фонарика на следы и заставляю себя подойти ближе, чтобы рассмотреть их повнимательнее. Оставлены они рифлеными подошвами, как у туристских ботинок или тяжелой рабочей обуви. Шаги широкие, гораздо шире, чем могу шагнуть я сама.

Ставлю ногу рядом с отпечатком, прикидывая длину, и легко прихожу к выводу, что принадлежат эти следы мужчине, поскольку размер поразительно напоминает обувь Ника на моих собственных ногах.

Батарейка фонарика у меня в руке садится, и все вокруг погружается во тьму. Я слепо оглядываюсь по сторонам.

– Есть тут кто-нибудь? – окликаю я, но никто не отвечает. Но кто-то тут был. Я знаю это наверняка, когда подзываю Харриет, после чего мы вдвоем спешим обратно к входной двери и быстро заходим в дом.

Здесь кто-то был. Но кто?

Ник

Раньше

Наконец принимаю трудное решение, которого всячески пытался избежать. Я откладывал это так долго, как только возможно. Я не могу продолжать платить Коннору за работу, которую способен выполнять сам, так что около полудня, когда в офисе никого нет, спрашиваю у него, могу ли я угостить его обедом, и там, в переполненном мексиканском ресторане, за тарелкой начос говорю ему, что вынужден с ним расстаться. Сначала он удивленно распахивает глаза, а потом смеется, думая, что это какая-то шутка – что я, видать, просто его разыгрываю.

– Смешно, босс, – говорит он, посмеиваясь, когда официантка приносит воду со льдом и уходит. Мы знаем друг друга уже много лет, и это для нас самое обычное дело – подшучивать друг над другом. Но на сей раз это не какой-то розыгрыш. Выражение лица у меня серьезное, и я говорю ему, что нет, это не шутка.

– Прости, Коннор. Я вынужден с тобой расстаться, – повторяю, после чего объясняю ему, что для него же проще, если я уволю его по сокращению штатов, а не оформлю увольнение по собственному желанию – как будто оказываю ему какую-то услугу, что, в общем-то, так и есть. Он просто еще не осознает этого. Я говорю ему, что это для его же блага. Увольнение по сокращению свидетельствует о каких-то проблемах нашей клиники, а не его личных; увольнение же по собственному может выставить его эдаким капризным летуном. Но я уже вижу, как его руки, лежащие на столе, сжимаются в кулаки, а лицо краснеет. Он сгибает и разгибает пальцы, снова и снова, словно готовясь к драке. Тянется за салфеткой, комкает ее и перебрасывает из руки в руку.

– Ты, наверное, шутишь, Ник… – Взгляд его тверд, но в то же время полон обиды. – После всего, что я для тебя сделал… – мычит он, и хотя это не более чем смутный намек, мои мысли сразу же возвращаются к Кларе, к нашей с Кларой совместной жизни. Мол, если б не Коннор, мы с Кларой никогда бы не были вместе.

И хотя Коннор этого не говорит, это именно то, что он имеет в виду.

Когда я встретил ее, Клара работала в киоске-островке в торговом центре, отдавая все свои силы тому, чтобы втюхать проходящим мимо какую-то дорогущую парфюмерию. Это помогло ей окончить колледж – комиссионные, которые она получала от продаж. Деньги выходили не такие большие, но, как она сказала мне позже в тот же день в ресторанном дворике за дряблыми ломтями пиццы, «это всяко лучше, чем совсем ничего». Коннор утверждает, будто первый ее увидел, но если это так, то прошло всего несколько секунд, прежде чем я тоже углядел ее длинные стройные ножки, выглядывавшие из-под мини-юбки, подол которой заканчивался гораздо выше коленей. «Она может быть твоей» – вот что сказал Коннор, прежде чем мы успели обменяться с Кларой хоть словом, когда мы с ним стояли, прислонившись спинами к перилам, с которых открывался вид на центральный проход и четыре этажа магазинов. Он видел в точности то же самое, на что смотрел и я, и хотя в тот момент я практически пропустил это его замечание мимо ушей, в последующие годы уже не мог его