Умница - Хелена Эклин

– Прости меня. Теперь я приму наказание. Смотри.

Я включила фонарик на телефоне, показала ей крест, а затем прижалась носом к холодной шершавой стене. Даже в темноте я чувствовала на себе взгляд Стеллы. Я стояла спиной ко всему миру и чувствовала себя уязвимо и беззащитно, как ребенок, ожидающий шлепка.

Но странное дело: с течением времени стыд и страх отступали. На смену им пришло чувство облегчения, будто справедливость наконец восстановилась. Наверное, так чувствовала себя Бланка в детстве. Может, такие вот «стояния» у креста и правда утешали, дарили чувство безопасности. Делали мир понятным. Ясным. Простым. Давали четкую инструкцию. В отличие от жизни в сером мегаполисе, где все хаотично и запутанно, где говорят на трудном языке и подают незнакомую еду. Где люди купаются в роскоши и привилегиях и не догадываются, каково это – потерять отца, которого вытащили ночью из постели и сожгли только за то, что он этнический армянин. Ирина боролась за жизнь с неистовой силой. Ей удалось спасти Бланку, перейти через горы, добраться до Армении, а потом и до Лондона. Но, может быть, эта борьба ее опустошила, сделала равнодушной к родной дочери.

– Теперь я тебя понимаю, – прошептала я. – Прости.

Я на миг прижалась лбом к стене, чувствуя невероятную усталость, а потом обернулась.

Сзади никого не было. Только шумная стена дождя.

– Стелла! – позвала я. Я свернула за угол кафе, обошла его. Никого. Лишь сырость и мрак. – Стелла?

У озера тоже никого не было. Я сделала еще несколько шагов и оступилась. Нога скользнула по мокрым, гниющим листьям, и я рухнула на четвереньки. Ладони горели, колени саднило, дыхание сбилось, а живот свело так, что я не могла вдохнуть.

Вскоре боль немного отпустила, но страх только нарастал.

– Стелла! – закричала. – Стелла! Стелла!

Взгляд зацепился за темное пятно вдали, у ограды. Сердце ухнуло вниз. Нет, это тоже не Стелла, а поваленное дерево, на котором она так любила играть.

– Стелла!

Я дважды обежала пруд, громко повторяя ее имя. Она где-то рядом. Она не могла уйти.

Дрожащими пальцами я набрала номер Пита. Губы онемели от холода и не слушались, слова путались.

– Господи Иисусе, Шарлотта! Как ты могла ее потерять?! Что вы делали в этом чертовом парке в темноте?.. Ладно, неважно. Скоро буду.

Диафрагму так больно сдавило, что я согнулась пополам, хватая ртом воздух. Свет вокруг померк, и лондонский парк исчез, словно его никогда не существовало. Вокруг раскинулась бескрайняя черная пустошь. На горизонте едва мерцали огоньки – их разожгли другие люди, у которых были дрова и кров. А у меня не осталось ничего. Только холод, пробиравший до самого сердца и заморозивший все внутри.

Боль накатила снова. Я вцепилась в ограду, пытаясь устоять, но ноги подогнулись, и я рухнула на землю. Мимо меня кто-то торопливо прошел. Я хотела попросить о помощи, но говорить было слишком больно. Человек наверняка понял, что я в беде, но оставил меня наедине с моими мучениями – возможно, решил, что невежливо лезть не в свое дело.

Пошатываясь, я обошла озеро еще раз. Слезы лились без остановки. Я больше не чувствовала своих пальцев. Казалось, невидимые гигантские ножницы отрезали их, оставив только тупую боль. И я знала, что заслужила это. Я бы хоть все руки отдала, лишь бы вернуть Стеллу. Да что там руки, даже своего нерожденного ребенка.

И тут телефон ожил, издав короткий сигнал. На экране высветились два слова: «Она здесь».

Пит сам открыл дверь, пока я возилась с ключом, судорожно пытаясь вставить его в замок.

– Она вернулась сама. Хорошо, что я не успел уйти. Что, черт возьми, случилось? Как ты могла оставить ее одну?

– Боже, с ней все хорошо?

– Немного замерзла, но в порядке. Она наверху, – ответил он мрачно. Его взгляд был осуждающим. В зеркале в прихожей я увидела свое отражение: лицо обветренное, на щеках грязь, в волосах запутались листья, взгляд растерянный и испуганный.

– Мне нужно к ней, – сказала я, но тут Пит указал на пустую тарелку и бокал на столе. – Постой. Ты что, дала ей вина?

Я скрестила руки на груди.

– Это мое. – Пришлось солгать. Он бы все равно не поверил моим объяснениям.

– Как вы разминулись? И что вообще делали на детской площадке в такой час?

– Бланк… то есть Стелла захотела туда пойти, – начала я выдумывать на ходу. – Мы играли, а потом она вдруг исчезла. Я искала ее, но…

– Слава Богу, она нашла дорогу домой.

– Она у себя в комнате?

– В ванной, греется. Я предложил посидеть с ней, но она отказалась. Наверное, уже начинает стесняться.

– Я поднимусь к ней.

Меня больше всего интересовало другое: довольна ли Бланка моим наказанием? Я рванула наверх, распахнула дверь и застыла. Стелла лежала в ванне, вытянувшись во весь рост. Лицо было скрыто под водой. Мою грудь сдавило ужасом: сколько времени она уже так пролежала? На миг мне показалось, что я смотрю на ребенка, запертого в прозрачном, стеклянном гробу.

– Нет! – закричала я, бросившись к ней. Тут Стелла резко села, распахнула глаза и заморгала. Вода струйками стекала с ее волос. Я схватила Стеллу и вытащила ее из ванны. Моя одежда мгновенно промокла, но мне было все равно.

Я крепко прижала ее к себе, стараясь унять дрожь в руках. Потом отстранилась и заглянула ей в глаза.

– Зачем ты это сделала? Ты хотела меня напугать? Я думала, ты утонула!

В ванную ворвался Пит.

– Что тут происходит?

– Я испугалась, – я выдохнула, стараясь говорить спокойнее. – Стелла с головой ушла под воду. Это опасно, милая.

– Она тренировалась задерживать дыхание, – пояснил Пит. – Как советовал учитель по плаванию. Господи… – он протянул Стелле полотенце.

Мои зубы стучали. Я понимала: это не случайность, а знак. Бланка посылает мне предупреждение: ее терпение на исходе. Она не собиралась топить Стеллу (пока что), но давала понять, что легко может это сделать. Она вселилась в тело моей дочери не ради того, чтобы выслушивать мои извинения или смотреть, как я виновато тычусь носом в крестик. Нет, она требовала чего-то большего, и мне нужно было поскорее выяснить, чего она хочет, пока еще не поздно. Но как это сделать, если она все время молчит? Оставался последний способ.

– Если не хочешь со мной разговаривать, дай почитать свой дневник, – прошептала я, встретив ее мрачный, неподвижный взгляд.

Пит вошел в спальню с подносом, на котором стояли чашка чая и кувшинчик с подогретым молоком. В молоке лениво плавали палочка корицы и завиток лимонной цедры. Чай по-калифорнийски – так мы называли этот напиток. Когда-то в далеком прошлом, во время нашего медового месяца в Испании в одном кафе мне подали именно такой чай – необычный и изысканный. Я влюбилась в его вкус, и с тех пор Пит добивался, чтобы мне его готовили в каждом кафе, куда бы мы ни зашли, и всегда оставлял щедрые чаевые за нашу причуду.

Но сегодня даже этот жест меня насторожил. Я всматривалась в его лицо, наполовину скрытое бородой, и пыталась понять, что изменилось.

– Я не злюсь, – сказал он. – Просто переживаю за тебя.

– Все будет хорошо, – ответила я, хотя зубы по-прежнему предательски стучали. Я наклонилась чуть ближе к нему и наконец поняла, в чем дело. Пропал тот знакомый аромат, который всегда напоминал мне о Пите. Свежесть цитрусовых и легкая нотка карандашной стружки уступили место запаху земли и сырости. Так пах мицелий, растущий во тьме.

Пит ушел вниз, сказав, что ему нужно позвонить, а я сбросила грязные, влажные джинсы и свитер и скользнула под одеяло. Едва я устроилась в постели, как меня пронзила резкая боль. Схватки Брэкстона-Хикса, поняла я, ложные предвестники родов, вызванные стрессом. Если немного полежу и отдохну, все пройдет. И все же боль заставила меня задуматься о будущем. Сейчас я отдаю все силы, чтобы выяснить, чего хочет Бланка. А что я буду делать, когда придется кормить младенца, менять подгузники, не спать ночами? Нет, Бланка должна уйти. До рождения малыша. Только я совершенно не представляла, как ее прогнать.