Дело «Тысячи и одной ночи» - Джон Диксон Карр

этом не знает… Так вот, на саркофаге проклятье. Об этом-то, друг мой, вы и должны прочесть свою лекцию. Мол, кто до этого саркофага дотронется и потревожит священные кости, покоящиеся в нем, – говорил доктор Гейбл раскатистым замогильным голосом, устремив застывший взгляд куда-то в пространство, в этот момент я понял, что имею дело с безумцем, – тот лишится рук и ног своих. Затем лицо его будет обезображено девяноста четырьмя казнями… Это план Ринки Батлера, мы с ним тщательно выверили каждую мелочь в закрепленных за нами ролях. Ну что, сможешь вписаться в него?

– Ей-богу, впишусь как умею!

– Тогда ладненько. Кто же откроет саркофаг? Я не решаюсь. Ты тоже. Атмосфера накалена до предела. И тут отважный мистер Маннеринг вызывается потягаться с проклятием. Музыка, мягкий свет, – декламировал главарь как заведенный, нарезая круги у стола и размахивая руками. – И вот в Зале восьми райских садов раздается стук молотка по долоту. Саркофаг открыт, крышка сдвигается и – ва-а-а! Вдруг ты, и тут твой актерский талант должен раскрыться в полную мощь, ты резко меняешь образ. Отскакиваешь от собравшихся. И выхватываешь из кармана пистолет. Вот этот пистолет.

Он достал из собственного кармана автоматический пистолет, черный и весьма опасный на вид, и вложил мне его в руку.

– И вот ты вдруг показываешь свое истинное лицо. «Прочь! – кричишь ты. – Назад, паскудные богохульники! Клянусь душой своей покойной матери! – Ты же наполовину перс, да? – Клянусь светом звезд на небосклоне Ирака и великими ветрами пустыни! Кто дотронулся до этого саркофага…» – ну и так далее и тому подобное, ты свой текст знаешь. «Не так ли, мой принц?» – говоришь ты. И тут выходит Сэм Бакстер. Ха! Вся соль в атмосфере. «Так и есть, – говорит он. – Схватим же нечестивца».

Какая-то крупица его безумия, должно быть, передалась и мне. Мое горло сжалось, а сердце бешено заколотилось, что для человека в мои годы не предвещает ничего хорошего, но вместе с тем во мне бурлило и чувство безрассудного триумфа, ибо этот негодяй с морщинистым лицом и длинными усами, пребывающий в экстазе перед убийством, совершил роковую ошибку, точно доктор Кьянти. Он собственноручно дал мне заряженный револьвер, который в нужный час и должен обернуться его погибелью.

– Когда войдет полицейский, естественно, это будет один из нас, – продолжал он, – ты его пристрелишь. Дело будет происходить в дальней комнате, так что выстрела никто не услышит. Так вот…

Он остановился, заглядывая мне через плечо. Сэр Герберт, я в очередной раз могу лишь смиренно благодарить Провидение, которое, видимо, было на моей стороне и направляло меня с самого начала. Как я уже, кажется, упоминал, на столе передо мной стояло зеркало, в котором я мог видеть дверь за своей спиной. Эта дверь тихонько приоткрылась дюймов, наверное, на пять. В дверном проеме я увидел лицо молодого человека, который недоверчиво поглядывал на меня и жестами явно пытался привлечь внимание доктора Гейбла. По наружности вошедшего нельзя было сказать, что у него на уме: не грубое, даже приятное лицо, светлые волосы, большие очки в роговой оправе, похожие на те, что ношу я сам, но при этом он явно был крайне встревожен и растерян. Я наблюдал за пантомимой, которая разыгрывалась у меня за спиной. Он ткнул в мою сторону указательным пальцем, кивая, словно утка. А затем пожал плечами и, выпучив глаза настолько, насколько это было возможно, медленно покачал головой.

Меня раскрыли.

Каким образом мою личность могли раскрыть, мне было неизвестно, но вот она – страшная истина. Доктор Гейбл сообщил, что его сообщники, находившиеся наверху и трудившиеся над саркофагом, к моему ужасу, теперь должны были спуститься вниз и собраться у дверей. И даже тогда я не предался отчаянию, сэр, я не мог предаться отчаянию, хотя и ощущал те физические симптомы, что я описывал ранее, а перед глазами будто возникла пелена.

Я украдкой осмотрелся в кабинете. Выбраться из него можно было только тремя способами. Первый – через дверь в зал, снаружи которой, должно быть, собрались головорезы доктора Гейбла. Второй – в лифте в стене прямо позади меня, однако его дверцы были закрыты, а поверх них висела табличка с надписью: «Не работает». И наконец, третий – в уборной слева от меня, как я заметил, прямо над раковиной было окно, через которое, в случае если дело примет не просто плохой, а ужасный оборот, вполне можно было сбежать. Но был ли я готов малодушно бежать со своего Баннокберна[13], отступать с поля брани, в особенности посредством такого, если можно так сказать, неблагородного и даже порицаемого в обществе способа, как бегство через окно уборной? Нет! Пока я осматривался в кабинете, яркий цвет ковров словно придал мне мужества, и в моем сознании вспыхнули эти благородные и славные строки, которые вы, возможно, знаете:

Вы, кого водили в бой Брюс, Уоллес[14] за собой, – Вы врага ценой любой Отразить готовы[15].

И я поступил так, как поступил бы Уоллес. Помню, как аккуратно поместил в карман первое калькуттское издание, водрузил на голову цилиндр и пониже надвинул его на лоб. Я был твердо уверен в том, что головорезам доктора Гейбла нельзя было позволить войти в дверь: их было слишком много на меня одного; а если бы мне удалось отрезать их от главаря, он оказался бы в моей власти.

И вот, сэр Герберт, я вскочил.

Совершая этот рывок, взмахом руки я сбил зеркало со стола, прямо как в этот раз, когда я сбил с вашего стола фотографию вашей благоверной… Вот так! (Бах!) Не оттого, сэр Герберт, что в этом был какой-то практический смысл, но оттого, что в таком взвинченном эмоциональном состоянии я ощущал непреодолимую потребность сбить что-нибудь откуда-нибудь. В два прыжка я достиг двери, прежде чем головорезы доктора Гейбла успели ввалиться внутрь, и захлопнул ее перед носом у молодого человека в очках, повернул ключ в замке и с хладнокровной улыбкой обернулся к доктору Гейблу, направив пистолет ему прямо в сердце; возможно, Уоллес именно так и сделал бы.

– Эй, эй, эй! Что это все означает? – спросил доктор Гейбл.

Несмотря на то что я сохранял хладнокровие, какая-то необузданная сила внутри меня вложила мне в уста такие славные слова, которые никогда прежде не приходили мне в голову.

– Это означает, доктор Гейбл, – сказал я, – что игры кончились! Я детектив-инспектор Уоллес Бири, Скотленд-Ярд, и я задерживаю вас за покушение на убийство Грегори Маннеринга! Руки вверх!

Как же иррационален человеческий разум. Даже