Наставление правителям и другие сочинения - аль-Газали
Аль-Газали отвечал на возражения тех, кто удивлялся столь активной защите разума, и утверждал, что такая защита противоречит принципам суфизма. Он говорил, что причина отвержения разума — в отождествлении понятий «разум» и «рациональное» со спорами и диспутами калама и фикха. Как можно порицать «свет внутреннего разума», который является атрибутом Бога и всего сущего? Ведь человек отличается от животного своей способностью к познанию, а оно невозможно без «света внутреннего разума». Такие понятия и выражения, как «сущностная достоверность» (айн аль-йакин) и «свет веры» (нур аль-иман), не имеют смысла без понятия истинного разума. То, что некоторые подразумевают, когда говорят об «айн аль-йа-кин» и «нур аль-иман», мы подразумеваем, говоря о разуме.
Аль-Газали попытался соединить практику морального поведения и суфийский «свет внутреннего разума». Они тождественны, а это означает пересмотр идеи о сугубой теоретичности разума и постулирование его единства с практикой в сфере морали, в рамках суфийского сознания и суфийской практики. Поэтому аль-Газали утверждает, что знание ступеней и видов откровения не требует достижения ранга пророка. Больной врач может знать степени здоровья, а нечестивый ученый — градации справедливости, которая ему абсолютно чужда. «Знание — одно, а существование познаваемого — другое. Не всякий, кто знает о пророчестве и святости, — пророк или святой. Не всякий, кто подробно знает о благочестии и богобоязненности, благочестив».
Подтверждение необходимости практики он видел в максиме: «Живи сколько можешь — все равно ты смертен; люби кого хочешь — ты будешь разлучен с ним; поступай как знаешь, ибо воздаяние грядет». Однако предложенное здесь не следует понимать вне рамок суфийской традиции. В «О, дитя!» он особо подчеркивает необходимость индивидуальной практики, нацеленной на познание непознанного. Своего апогея эта мысль достигла в суфийском понятии «приложения духа», о котором Зу-н-Нун аль-Мисри высказался так: «Если ты способен к приложению духа, изволь так сделать. Если же нет, то не занимай себя суфийской чепухой».
Аль-Газали ищет абсолютные границы истины и находит их в единстве знания и действия. Он не сводил их к какой-то одной области. Соблюдая диалектику абсолютного и относительного, в своем «промежуточном звене» он искал постоянную форму этического (практического) познания и нашел ее абсолютный критерий в отсутствии заинтересованности. Не отрицая реальной необходимости «интереса и поиска выгоды» в стремлении к абсолюту, аль-Газали подчеркивает, что нет разума при корысти и нет корысти при истинной нравственности. Сокрытие света абсолютного знания — продукт сердца, подавленного любовью к мирскому; разум отступает под натиском страстей и теряет какую-то часть в случае совершения греховного деяния.
Рационализм этики аль-Газали состоит не только в апологии разума и превращении его в верховного судью поступков, определителя условий их нравственности и их материально-природных предпосылок. Разум обязывает, он является принуждающим началом. Можно сказать, что разум не только судья, но и судебный исполнитель. Что касается суфизма, то он научает сердце освобождаться от преходящих интересов земного мира. Скупость и расточительность — акциденции земного бытия и сердце должно быть свободным от них. Оно не должно тянуться к деньгам, не должно заботиться как об их расходовании, так и об их удержании. Поскольку в «земном мире» это освобождение фактически невозможно, то следует стараться отличаться тем, что «похоже на отсутствие обоих качеств и удалено от них обеих, то есть является их серединой». Словом, аль-Газали попытался связать воедино рационализм по-философски интерпретированной «золотой середины» и суфийскую чистоту сердца, переплавив их в идее суфийского тариката.
Нравственная подоплека размежевания с «дурными мужами науки»
Аль-Газали неоднократно повторял, что человек должен выводить свои идеи из того, что он знает, а не из того, что ему неведомо. Этот принцип представлял собой не только метод рационалистической полемики, но и выражение жесткого разграничения между суждениями, основанными на знании, и теми, которые основываются на незнании.
Аль-Газали впервые рассмотрел соотношение знания и действия как самоцельную проблему в «Мериле деяния». Суждения, которые он приводит в данной работе, являются развитием «этического рационализма», разработанным в «Критерии знания в науке логики». Рационализм в своем последовательном развитии способствовал углублению этической рефлексии, неизбежно сопряженной с преодолением рационалистического равнодушия.
Раскрывая «духовный» мир факихов, аль-Газали фактически лишает их права судить о духовном мире человека. Факихи заняты, пишет аль-Газали, измышлением казусов, проблем и их решений, которые, скорее всего, не сбудутся до Страшного Суда. Власть и деньги притягивают их, как пламя мотыльков. Вместо того, чтобы заниматься естественными науками, особенно медициной ради лечения больных, они тянут руки к власти, чтобы воспользоваться служебным положением. Они вероломны и трусливы как в жизни, так и в науке. Они предпочитают спорить со слабыми, чтобы выиграть наверняка, их споры основаны на противоборстве, а не на «чести истины». При этом они прибегают к самым изощренным, аморальным методам борьбы с оппонентами. Они не останавливаются ни перед чем и устраивают между собой побоища, «как козлы в загоне». Более всего они ненавидят наличие истины у соперников. У них отсутствует способность к самостоятельной мысли и новаторству: «отсутствие иджтихада — черта, присущая всем факихам нашей эпохи». В целом, они представляют собой пример заносчивости, злобности, алчности, карьеризма, соперничества, тщеславия, угодливости, презрения к другим и пустословия. Применяя эти характеристики к тем, кто связан с государственным фикхом, аль-Газали критикует всю основу властвующей идеологии и элиты. Однако аль-Газали не остановился на тотальной критике фикха и факихов, а поставил задачу создания нового фикха. Подобная постановка вопроса вынудила его обосновать возврат к опыту первоначального Ислама, который ассоциируется в его сознании с наивысшим проявлением «фикха души». Он объявил своей целью превращение всех людей в «факихов души», хотя и осознавал невозможность осуществления этой цели. Признавая необходимость факихов как самостоятельной общественной группы, он требовал от них независимости по отношению к государственной власти, соблюдения высоких принципов нравственности. Аль-Газали открывал фикху дверь абсолютной этики и потому считал себя вправе предъявлять «мужам религии» более строгие требования, чем простолюдинам. Отсюда — его яростная критика «дурных ученых» Ислама.
Впервые свое негативное отношение к «дурным ученым» аль-Газали резко выразил в книге «Возрождение наук о вере», затем в различных тонах и формах оно обнаруживается в его последующих работах. Противопоставляя «дурным ученым» истинных ученых как «наследников Пророка», аль-Газали следовал суфийским традициям, переосмысленным им в ходе его идейно-духовного кризиса. Дело в том, что никто в мусульманской культуре так резко не критиковал «дурных ученых», как суфии. Они, в силу своего «надсоциального» статуса и практики тариката, акцентировали внимание на этико-познавательной стороне критики «дурных ученых».
Суфии включили в свой фонд критики
