Большая книга Шамана - Владимир Павлович Серкин

Она объяснила свои блуждания тем, что заговорилась с подругой. Но была в ее рассказе одна важная для меня деталь: поехав в ненужном направлении, они с подругой встретили много «странных» людей. Я тоже всегда, когда ошибался, встречал много странных людей!

Помню, например, гротескного седого гражданина с очень надменным и презрительным выражением лица. «Встретимся в Большом театре!» – выкрикнул он, выходя из вагона. Кому?

Необыкновенно живой, как черная ртуть, африканский студент. Он несколько раз естественно метнулся из конца в конец вагона и настолько подавил всех своей энергетикой, что люди почувствовали себя разбитыми и старыми. Всех, да не всех. Сидящий в центре вагона крупный бородатый мужик вдруг непроизвольно прокомментировал, легко перекрыв шум поезда (!), густым классическим басом: «В черном теле – здоровый дух». Есть такое выражение «гомерический хохот». Хохот пассажиров стоял в вагоне до станции, на которой африканец выскочил и исчез в толпе.

Вот странная группа молодых людей. От них настолько веяло агрессией, что все почувствовали себя неуютно. И одеты они были вроде правильно, но очень необычно. При этом невозможно ничего сказать об этой необычности. Черные куртки, брюки, туфли… Вдруг все они уставились на меня и мою рыжую магаданскую знакомую. «Сейчас будет драка», – предупредила она шепотом. Но я этого не чувствовал. Наоборот, чувствовал, что ни им до нас, ни нам до них не может быть никакого дела. И действительно, через пару остановок молодые люди вышли, оглядываясь на нас, и навсегда исчезли из нашего мира.

Описаний странных встреч можно было бы здесь поместить довольно много. И все они происходили именно при ошибке направлением. В мае 2005-го ошиблись вместе с сыном и вдруг оказались в совершенно старом вагоне, переполненном уставшими рабочими в кепках, спецовках, сапогах и простых ботинках, ехавших домой после тяжелой заводской смены. «Как в тридцатых годах оказались», – резюмировал впечатление сын, хотя ни он, ни я в тридцатых не жили. Мы вышли из вагона, пересекли зал станции и поехали назад в современном вагоне с современными людьми.

Когда ошибки и странные встречи сложились наконец в целостную картину, вспомнились рассказы Шамана о туннелях и переходах между ними.

– При блужданиях я попадал в чужие туннели?

– Да.

– Это подтверждается только встречами со «странными людьми».

– Ты для них мог выглядеть не менее странно. Есть и другие подтверждения.

– Какие?

– Ты никогда не встретишь в чужом туннеле своих знакомых. Они передвигаются только по вашим туннелям.

– Но я же там был с сыном, со знакомой.

– Попали вместе.

– Если бы поехали с сыном дальше в вагоне с рабочими, что бы было?

– В чужие туннели обычный человек может попасть лишь неосознанно.

– Почему?

– Осознанно он совершает привычные для себя дела, шаги и двигается только по своему туннелю.

– Но если я в следующий раз ошибусь, сяду в поезд, а потом осознаю и поеду дальше специально?

– Ты можешь необратимо далеко заехать по чужому туннелю, лишь довольно долго двигаясь неосознанно. И там человек, скорее всего, быстро погибнет от неприспособленности.

– Все же что будет, если я осознанно продолжу движение?

– Если осознание вернется быстро, «тот же поезд» вывезет тебя в твой туннель на ближайшей станции.

03.01.00

Практика: максимально отрешиться от суеты, успокоиться, сосредоточиться и смотреть на снег. Больше ничего не делать. Через несколько минут человек будет знать, где проходит занесенная снегом тропинка. Не торопясь идти по тропинке, доверяя своему знанию и телу. К сожалению, человек через некоторое время внушает себе, что так почувствовать тропинку невозможно, сходит с нее и проваливается в глубокий снег. Тогда нужно выйти по своему следу на тропинку и начать практику с того места, где потерял ее. Через два-три дня можно ходить по занесенным снегом тропинкам почти безошибочно.

Шаман утверждает, что при тренировке так можно идти или бежать не только по тропинке, но и по следу человека или другого существа.

– Почему так?

– Все мы оставляем туннели в пространстве-времени, как след в глубоком снегу.

– Насовсем?

– Почти. Туннели «заносит» метелью времени, как наши следы.

– А есть «безветренные» места?

– В таких местах человек чувствует след древних так, будто они прошли сегодня.

– Такое у меня было возле Чертова Пальца (название скалы на одной из вершин).

– Там как раз «безветренное» место. Многие древние лазили на Палец, как и ты.

– Летом пойду туда практиковать «чувствование древних».

– Учти, что некоторые из них были весьма продвинуты и практиковали «чувствование будущих».

Стройбатовское лето

1977

В семидесятых две трети Советской армии состояли из стройбатов. Большинство рассказывающих, как они служили «десантниками-летчиками-моряками», на самом деле служили в стройбатах. Я служил в стройбате в 1978–80-м гг. и этим горжусь. Ничего не разрушал, многому научился, два года строил.

В первое лето службы наш батальон занимался прокладкой кабеля вокруг крупного города. Часто копать траншеи экскаватором было невозможно, так как на участках проходило много газовых и водопроводных труб, телефонных и других кабелей. Существовала (и, по-моему, сейчас бытует) пословица: «Два солдата из стройбата заменяют экскаватор». Тщательно, с оглядкой копать штыковой лопатой многометровые неглубокие траншеи никто в роте не любил… кроме меня. Сослуживцы приходили в неистовство от однообразной тяжелой физической работы, пытались от нее увильнуть, удивлялись и благодарили, когда я предлагал им пойти за меня в наряд по роте, по кухне, в караул, а сам ехал за них копать.

Меня привлекало именно длительное однообразие. На второй-третий день я сообразил, что можно много часов копать «лишь телом», а мыслями, душой «улететь» и от этой работы, и от сразу опостылевшей службы. Со стороны казалось, что солобон[68] не торопясь добросовестно роет землю и полностью этим поглощен, а на самом деле я в воображении общался с родными и друзьями, мечтал, любил, строил планы, писал рассказы. «Возвращался» на свой участок лишь несколько раз в день, когда попадался особо «сложный» камень, особо «хитрое» сплетение проводов и труб, и когда привозили обед. Так проходил-пролетал очередной день службы из моих 730, и перед сном я вычеркивал его в календарике.

Скоро офицеры, прапорщики и даже сержанты привыкли к моей «добросовестности», отправляли с суточным пайком (две булки хлеба и банка тушенки) на самые дальние участки, где меня никто не беспокоил. После первых конфликтов не беспокоили меня и старослужащие, которым казалось, что я работаю уникально тяжело и интенсивно. За час-полтора я тщательно размечал[69] «шнуркой» (шпагатом) «траектории» траншей, и на участке оставалось лишь копающее тело. В перекурах, которые я устанавливал сам, варил молодую кукурузу с полей и немного «тряс»[70] сады окрестных деревушек. За лето поздоровел,