Ночная Земля - Уильям Хоуп Ходжсон

превращался в жидкость. По неопытности она высыпала в чашку лишнюю щепоть, так что вода даже полилась на землю. После этого Наани опустила три таблетки в воду и приготовила мне питье – как я делал для нее, – хотя я не нуждался в этом и мог просто проглотить таблетки, запив их водой. Но я был рад ее заботе.

Я пил, не вставая с земли, и голова моя лежала на ее колене; пора было сказать, чтобы она надела костюм.

Я не стал говорить, что снял его с себя: она начала бы протестовать, опасаясь, что я замерзну. Тем не менее Наани мгновенно все поняла, чуть всплакнула – очень мило и благородно, – поцеловала меня в лоб и велела спать, добавив такие слова, которым обрадовался бы любой молодой человек, услышав их от своей возлюбленной.

Она не хотела надевать костюм, однако я настоял на своем – уговорами, – и она подчинилась мне, своему господину. Кроме того, собственный ее разум подтверждал мою правоту. Ведь нечего было и думать о том, чтобы она одолела предстоящий жестокий путь без теплой и надежной одежды; ее давно превратившийся в лохмотья костюм, тем не менее, был опрятен и чист; как я понял, Наани часто стирала свою одежду в горячих ключах и сернистых водах.

На обратном пути в Великую Пирамиду мне представилось достаточно возможностей, чтобы убедиться в том, насколько она любила стирать и мыться. Наконец я пришел в себя, однако голова моя требовала сна.

И все же до сна я хотел омыть ее ноги и перевязать их, приложив целебные мази. Подняв свою голову с ее колен, я сел и объяснил свои намерения. Тут она обвила мою шею руками, одарила меня полным любви поцелуем и со смехом сказала, что все сделает сама, а мне лучше отдохнуть. Я не стал возражать и передал ей мазь. Потом я улегся на правый бок, а она зашла за мою спину, сняла с себя плащ, прикрыла меня и поцеловала, велев засыпать, потому что намеревалась заняться собой и надеть костюм. Я не стал мешать ей, только сказал, что плащ должен свободно прикрывать меня, чтобы я мог снять Дискос с бедра и положить на грудь, как это делал всегда; глаза ее обратились ко мне с новым уважением: ведь у меня был столь опасный и свирепый спутник. Я заставил Наани обещать, что дух ее станет внимать молчанию ночи – что она сделала бы и без напоминаний, – и разбудить меня сразу, как только обнаружится какое-нибудь чудовище. Потом я закрыл глаза, чтобы не смущать ее, и отвернулся, чтобы она могла заняться за моей спиной своими делами.

Безусловно, я заснул в одно мгновение, хотя великая любовь и восхищение переполняли и сердце мое, и все мое существо. Я проспал двенадцать великих часов, а потом пробудился, и Дева сидела возле меня, настолько красивая и ласковая, что руки мои сами протянулись к ней. Она скользнула в мои объятия, наделив меня полным любви поцелуем, а потом встала и повернулась, чтобы я мог увидеть ее.

Мой костюм, конечно, оказался ей велик, однако Наани была так мила в нем. И я сел на своем ложе, всем сердцем стремясь поцеловать ее, – мне так нравилась ее головка с распущенными волосами! Однако ноги Наани оставались босыми, и сердце мое воспылало новой нежностью. И я преклонил колени, а она подошла, чтобы я мог вновь поцеловать ее.

Увидев, сколько прошло времени, я упрекнул Деву. Однако она сказала, что мне стоит как следует выспаться, чтобы не лишиться сил. Когда я спросил, часто ли она ела, Наани ответила мне, что сделала это только однажды, и то шесть часов назад.

Мою укоризну она прекратила, ласково приложив палец к моим губам; мне осталось только с улыбкой поцеловать ее.

Ну а потом мы ели и пили и приступили к планам, однако мне пришлось еще раз утешить Деву, потому что в сердце ее пробудилась печаль об отце, встретившем смерть вместе с другими жителями Малого Редута. Я был бы рад поскорее оставить это место, чтобы не столкнуться с какой-нибудь новой Жутью; во всем этом краю уже не могло быть живых людей, даже бежавшие из Пирамиды должны были уже встретиться со смертью.

А пока мы ели и пили, я сосчитал оставшиеся таблетки и порадовался тому, что был осторожен и не давал воли желудку. У нас оставалось достаточно еды, если поторопиться на обратном пути и не бояться поголодать. Ну а водяного порошка у нас оставалось две полные фляжки, хотя мы не израсходовали и той, которой я пользовался в пути. Словом, мы могли не бояться голода и жажды.

Откровенно говоря, теперь я всегда недоумеваю, почему мне не пришло в голову убить в пищу какую-то тварь; возможно, меня просто не научили этому в Великой Пирамиде. Впрочем, не буду скрывать, что отнюдь не все знал о том, что делалось в ней. Не помню, чтобы я когда-либо ел мясо в той своей жизни. Конечно, охота могла бы помочь нам утолить голод и как-то наполнить желудки. С другой стороны, мясная пища могла привлечь к нам внимание Злых Сил. Однако прежде, чем отправляться в путь, следовало придумать какую-нибудь обувь для Наани. С этим намерением я обыскал свой ранец и обнаружил там сменную пару туфель, помещавшихся внутри башмаков из серого металла.

Обрадовавшись, я посадил Деву на камень, а сам занялся ее обувью. Ботинки были велики ей, потому что Дева была невелика ростом. Наконец голову мою посетила хитрая мысль, и я срезал с лямки две тонкие полоски во всю длину. Получившимися шнурками я мог стянуть ботинки поверху. Закончив с делом, я нашел, что Наани была достойна лучшей обуви, однако мы с ней были рады уже тому, что ноги ее получили защиту. После мы упаковали свое снаряжение, и Наани увязала в узел свою порванную одежду, которая могла еще пригодиться нам. И мы тронулись в путь.

Теперь мы шли вместе, и утомительное путешествие превратилось в радость. Я тревожился лишь об одном: чтобы ни одно чудище не причинило вреда моей Единственной. Двенадцать великих часов шли мы по ложу древнего моря и дважды ели за это время. Конечно, Дева предельно устала; силы еще не вернулись к ней, но она молчала об этом. Тем не менее на тринадцатом часу я взял ее на руки и понес, словно ребенка, заглушив возражения поцелуем; тогда она устроилась у меня на руках и прижалась