Жук. Таинственная история - Ричард Марш

вы говорите, «перевоплощение – это перевоплощение». – Я не сводил с него глаз; мне показалось, что я заметил в его поведении странное нежелание распространяться о предмете, речь о котором завел он сам. Он же продолжал поигрывать ретортой на столе. – А не было ли у верящих в Исиду некоего – как бы это сказать? – священного символа?

– Что?

– Не почитали ли они такого вот… не было ли у них в символике… жука?

– Так вы о Scarabaeus sacer, священном скарабее, или, как его называет Латрейль[9], Scarabaeus Egyptiorum, о скарабее египетском. Конечно, этот жук почитался во всем Египте… хотя, если взять шире, египтяне поклонялись многим наделенным жизнью существам, например, кошкам; как вы знаете, Осирис появлялся среди людей в образе Аписа, быка.

– Правильно ли я помню, что жрецы Исиды – или некоторые из них – после смерти принимали форму… скарабея?

– Никогда об этом не слышал.

– Уверены?.. подумайте!

– Мне не хочется отвечать на этот вопрос утвердительно без предварительной подготовки, ибо на данный момент я не могу вспомнить таких теорий.

– Не смейтесь надо мной – я не сошел с ума! – но насколько я понимаю, недавние исследования показали, что даже самые невероятные древние мифы несут в себе крупицу истины. Вы совершенно уверены в том, что в этих верованиях нет ни капли правды?

– В каких верованиях?

– В вере в то, что жрец Исиды – или кто-нибудь еще – после смерти принимает форму скарабея.

– Сдается мне, Лессинхэм, что недавно вы натолкнулись на необыкновенно интересные сведения, пусть и несколько специфические, и теперь ваш долг поведать о них всему миру – или по крайней мере той части мира, что представлена мной. Давайте, расскажите нам об этом!.. Чего вы боитесь?

– Я не боюсь ничего, и однажды вы узнаете о том, о чем молчу; но не сейчас. А теперь ответьте на мой вопрос.

– Тогда повторите его – с четкой формулировкой.

– Является ли непреложной истиной отсутствие и крупицы правды в вере в то, что жрец Исиды, или иной человек, принимал после смерти форму жука?

– Я совершенно ничего об этом не знаю; черт побери, откуда мне знать о таком? Подобное верование могло иметь символический смысл. Христиане верят, что после смерти тело принимает форму червей – и это, в определенном смысле, так и есть; иногда вместо червей упоминают рыбу, угря.

– Я вас спрашиваю не об этом.

– Тогда о чем?

– Послушайте. Если человек, словам которого нельзя не верить, утверждает, что такое перевоплощение имело место в действительности, нельзя ли объяснить его рассказ, руководствуясь законами природы?

– Он видел, как жрец Исиды перевоплотился в жука?

– Не жрец, адепт.

– Перед смертью или после нее?

Он замялся. Я редко сталкивался с тем, что он проявляет к чему-либо такой живой интерес – честно говоря, я сам сгорал от любопытства! – однако в его глазах неожиданно промелькнуло подобие ужаса. Когда он заговорил, мне показалось, что чувствует он себя на редкость неловко.

– В… в процессе умирания.

– В процессе умирания?

– Если… он видел, как человек, веривший в Исиду… умирает и принимает… обличье… жука, можно ли найти естественное и правдоподобное объяснение такому перевоплощению?

Я воззрился на него – а кто бы на моем месте не остолбенел? Этот необыкновенный вопрос звучал еще более поразительно из уст такого человека, и я едва не заподозрил, что за всем этим таится нечто еще более невероятное.

– Послушайте, Лессинхэм, я вижу, вам есть что рассказать; давайте, приятель, выкладывайте! Если я правильно понимаю, то история ваша не терпит обычной стеснительности. В любом случае, было бы некрасиво с вашей стороны разжечь мое любопытство и оставить его неудовлетворенным.

Он не сводил с меня взгляда, написанный на его лице интерес постепенно исчезал, пока не сменился привычной бесстрастной маской, а я вдруг почувствовал, что выражение моего лица ему совсем не по нраву. Он опять заговорил вежливо и сдержанно:

– Вижу, вы считаете, что сказанное мной – бред сивой кобылы. Звучит именно так.

– Выкладывайте бред – неужели вы не видите, что я сгораю от любопытства?

– К сожалению, Атертон, я связан словом. Я буду держать рот на замке, пока мне не позволят говорить. – Он поднял свои шляпу и зонт со стола, на который положил их ранее. Взяв их в левую руку, он протянул мне правую для рукопожатия. – Вы были очень любезны, вытерпев мое затянувшееся присутствие; к несчастью, я знаю, что такое незваный гость, поверьте, я искренне вам благодарен. А это что?

На полке, недалеко от меня, лежал лист бумаги, точнее, если судить по размеру и форме, половина листа. К нему-то он и наклонился. Стоило Лессинхэму разглядеть, что там, как произошло нечто удивительное. Лицо его мгновенно изменилось, он буквально стал на себя не похож. Рука разжалась, и шляпа с зонтом упали на пол. Он попятился, что-то бормоча и выставляя перед собой ладони, будто пытаясь защищаться, и отходил, пока не уперся в стену в другом конце комнаты. Никогда доселе не видел я столь поразительного зрелища.

– Лессинхэм! – окликнул я его. – Что с вами?

Сначала мне показалось, что у него эпилептический припадок, хотя от этого человека я бы меньше всего ожидал падучей. Изумленный, я повернулся посмотреть, что послужило причиной такого состояния. Взгляд мой скользнул по листку, и я ошеломленно на него уставился. Я не замечал его прежде, не я его туда положил – так откуда он взялся? Странно, но на нем было изображение некоего жука, воспроизведенное посредством фотогравюры; я понимал, что должен бы знать, какой это жук, но все-таки не знал. Он был золотисто-зеленым, но не ярким; гравюра настолько замечательно передавала цвет, что казалось, жук блестит, и сделана она была столь искусно, что насекомое выглядело живым. Реалистичность поражала, и хотелось взглянуть на изображение повторно, дабы убедиться, что это обман зрения и перед тобой репродукция. Появление гравюры на полке удивляло, а после того, о чем мы говорили, оно так и требовало объяснения: было нелепо предполагать, что такого человека, как Лессинхэм, может напугать только лишь взгляд на изображение.

С гравюрой в руке я пересек комнату и подошел к моему гостю – вжавшись спиной в стену, он все больше подгибал колени, как будто собирался сесть на корточки.

– Лессинхэм!.. очнитесь, дружище, что с вами не так?

Я схватил его за плечо и весьма энергично потряс. Мое прикосновение словно пробудило его ото сна, вернуло к реальности, вырвав из кошмаров, которым он сопротивлялся. Он уставился на меня, лицо его приобрело выражение, обычно сопутствующее невероятному испугу.

– Атертон?.. Это вы?.. Все в порядке… нормально… со мной все хорошо… отлично.

Произнося эти слова,