Алексей Колышевский - Изгои. Роман о беглых олигархах

Ознакомительный фрагмент

– Какая мерзость, – задумчиво произнес Любитель Сигар. – Уверен, что на лице вашего адвоката пусть не застыло, но точно мелькнуло презрение. Предателей не любит даже тот, кто платит им за предательство, но ход верный. Я даже боюсь предположить, что было дальше.

– Он бросился на меня! Я разделяю полностью все ваши слова насчет предательства и спешу вас заверить, что на самом деле я так никогда не думал. Но провокация удалась. Он не сдержался. Для него мой наглый пассаж стал последней каплей. Он кинулся на меня с кулаками, и в результате я из кандидата на получение политического убежища в мгновение ока стал гражданином. А нервный следователь Генпрокуратуры сейчас изолирован в русском посольстве и ожидает депортации. Каково?!

– Лихо. От меня-то они вроде как давным-давно отвязались. Российских активов в прямом управлении у меня не осталось, а те, что есть, – это мелочь по сравнению с тем, что у меня здесь. Поздравляю с гражданством, отрадная новость. Надо бы ее того… по русскому обычаю обмыть. Вы не против?

– Да я и сам хотел предложить. Тем более, сегодня прохладно для прогулки, а у меня есть новая история.

В «Гордон Рамзай» на Брук-стрит они облюбовали угловой столик и спросили коньяку. Под коньяк закусывали бараньей ногой и хемпширским пудингом. Ели много, по-русски, пили тоже немало, настроение обоих поднималось и вскоре достигло того духовного максимума, при котором широкая русская душа становится обычно безгранично доверчива и жаждет откровенности и понимания. И, несмотря на всю серьезность этих людей, один из которых был откровенным бандитом, а второй хоть и не был связан сейчас с криминалом столь явным образом, но в биографии его сплошь и рядом имелись эпизоды, по которым не то что в Воркуту, на электрический стул посадить будет недостаточной мерой, – оба выглядели сейчас милейшими симпатягами. Их странное увлечение при некотором размышлении не должно казаться таковым: духовность, эта национальная черта русских людей, до чрезвычайности обостряется именно в эмиграции и зачастую обретает формы немыслимые! Истоки творчества всегда таинственны, и даже их обладатель зачастую не в силах ответить на вопрос, откуда что берется. Порой бывает так, что образы, созданные художником… Впрочем, не все сразу.

– Выкладывайте вашу историю, – сказал Любитель Сигар начинающим заплетаться языком. – И пропади все пропадом, если она по содержанию окажется неподходящей к этой изумительной баранине и испортит коньячное послевкусие. Я расстроюсь!

Негры, деньги, женщина

– Ссышь, когда страшно? – Семен еще раз по-ковбойски крутанул пустой барабан револьвера и несколько раз щелкнул курком. – Только не напруди мне на полу, у меня пол паркетный, а паркет, он влаги боится.

Я молча опустился на стул. Хоть мочевой пузырь и не подвел, но вот ноги перестали слушаться:

– Убери пистолет, придурок. Тебя мама в детстве не учила, что на людей нельзя направлять оружие?

Семен был явно доволен эффектом, по лицу его блуждала готовая расцвести махровым цветом улыбочка.

– Нет, ну надо же, а! Оказывается, ты обыкновенный человек!

– А то?

– А то я думал, ты просто чурка бессердечная с железными яйцами. Ладно, – он перешел на миролюбивый тон, – не куксись. Какие меж друзьями обиды?

– Да я на тебя не обижаюсь, Сень. Я тебя напряг, ты разрядился. Хорошо, что не в буквальном смысле, – я покосился на «Таурус». – Ты все же убери свою железяку, а то я начинаю думать, что ты испытываешь мое терпение.

Семен послушно кивнул и вернул револьвер в ящик стола:

– Как тебе мой подарочек?

– Вроде бы то, что нужно. Мне главное, чтобы в нужный момент никто не принял его за сделанный в России.

Кистенбаум презрительно надул губы.

– Ты принимаешь меня за поца? У меня товар всегда высшего качества, что тебе бриллианты, что тебе полоний, нету разницы. Ты просил с маркировкой, таки вот она.

Я взглянул на футляр:

– Расскажи поподробнее, как ты его достал. Я не стану объяснять, зачем мне это, но раз спрашиваю, значит, нужно.

Семен жестом попросил сигарету, она оказалась в пачке последней.

– Последнюю и вор не берет, но еврей, ты знаешь, – Семен вздохнул, – возьмет. А достать то, что ты просил, оказалось несложно. А скоро, видимо, станет совсем просто.

Я удивился:

– Совсем просто? Что ты хочешь этим сказать?

– А ты видел, кто станет президентом? Черный! А черные – это бич Америки, ее проклятье. Знаешь, что мне рассказал тот парень, который достал эту штуку? Правда, парнем-то его назвать язык не поворачивается, ему больше подходит прозвище Капитан-Америка-на-пенсии или какой-нибудь Солдат Удачи. Тертый мужик, с ним интересно было поговорить. Так вот, давным-давно он был офицером в восемьдесят шестом десантном полку, полк стоял в Северной Каролине. Когда в шестьдесят восьмом в Мемфисе смертельно ранили Мартина Лютера Кинга, в Вашингтоне вспыхнуло восстание. Черные выползли из своих трущоб и устроили резню, стрельбу, в общем, настоящую революцию. И вот его полк погрузили в самолеты, не объясняя, куда именно они следуют, и лишь при подлете к Вашингтону, когда они увидели, что над городом стелется черный дым, им разъяснили задачу: «Восстановить законность и порядок на улицах». Тогда этот парень понял, что только от него зависит – случится ли непоправимое, станут ли его солдаты стрелять в гражданское население или нет. Он отобрал у них патроны, а мне потом объяснил: «Я был молод, а мои солдаты еще моложе. Они могли испугаться, начать палить во все, что движется. Когда у тебя в руках автоматическое оружие, то очень хочется пустить его в ход».

– Это факт, – задумчиво сказал я, вспомнив пару похожих эпизодов из собственной жизни.

– И вот идут они по какой-то там улице на окраине, там, где обычно селится всякий протестный электорат, лодыри и оборванцы, и вдруг по ним открывают огонь. Парень видит, что стрельба ведется из жилого дома, с восьмого этажа. Все занимают позицию, а он просит себе матюгальник и орет в него: «Панки, это не сраный полицейский наряд или национальные гвардейцы. С вами говорит такой-то и такой-то офицер из восемьдесят шестого регулярного десантного полка американской армии. Если вы сейчас же не прекратите палить, я дам команду, и ваш дом сровняют с землей, а вас и в аду со свечкой никто не найдет». Стрельба тут же прекратилась, а на третий день восстания к солдатам стали подходить девушки с целью завязать отношения для создания крепкой американской семьи или как минимум быстрого и яркого секса. И вот тогда, в шестьдесят восьмом году, Капитан Америка понял, что дальше ничего не будет. Все успокоится. Если девушки хотят заниматься с солдатами постельным рестлингом, то мир не за горами. Все и успокоилось. «А сейчас, – сказал он, – когда эти идиоты выберут президентом Обаму, тут-то всем и придет крышка». Как говорится, каркали-каркали, мол, «скоро Америку постигнет катастрофа», вот и накаркали.

Мне стало совсем интересно. Так интересно, что я забыл даже о негодяйской выходке Семена:

– Ну! Так что будет?

– «Обаму застрелят, – так сказал Капитан. – Причем постараются сделать это еще до президентских выборов». Одно дело, когда убивают кандидата в президенты, и совершенно другое, когда шлепают президента. Хотя в случае с Кеннеди все получилось. Застрелили и его, уже президента, и его брата, сенатора и кандидата в президенты. Стоило Кеннеди-старшему заикнуться о правах черных и отмене сегрегации,[11] как его тут же убрали. «И не надо, – сказал этот ветеран-всезнайка, – искать в убийстве обоих Кеннеди руку Москвы или что-то вроде этого. Всегда найдется быдло, реднек,[12] который купит в магазине карабин с оптическим прицелом или многозарядную сорокапятку, подойдет к Обаме поближе и снесет ему полчерепа. И вот тогда-то начнется такое, что значительно страшнее, чем изменение климата, нашествие динозавров и все то дерьмо, которым пугает обывателей Голливуд. Произойдет черная революция, и Америка превратится во вторую ЮАР. Я уже стар, но мне противно от того, во что превратилась моя страна с таким пониманием политкорректности. Черные – они другие. Я поэтому даже не спрашиваю, для чего тебе – мне, то есть, – пояснил Семен, – зачем тебе полоний. Может, ты траванешь им Обаму или твои друзья? Революция всегда начинается с евреев». Вот что он сказал, – не без гордости закончил Семен.

– Чем же занимается этот старичок на пенсии, если смог достать такое? – не выдержал я.

– Я думаю, – Семен перешел на шепот, а лицо его выразило испуг, – что он посредник.

– Кто же «первые руки»?

– Витя.

– Бут?

– Да заткнись ты! – Семен побледнел. – Кто Витю помянет, в живых не будет. Он из-под земли достанет.

– Клал я на него, – я щелкнул пальцами на испанский манер. Получился сухой резкий звук кастаньеты. – Я с Витей знаком не хуже, чем с тобой, я, может, с ним спирт пил, с Витей-то. Витя никто, чтоб ты знал. Он просто наемный менеджер, кто-то вроде разъездного коммивояжера. У него контракты с нашим «Росвооружением», «Локхид-Мартин», израильским «Галалом», австрийским «Глоком» и еще с тьмой производителей, которые не могут официально продавать свой товар некоторым, скажем так, странам и категориям населения. И всем им нужен Витя. Он оперирует чужим товаром и чужими деньгами, а расплачиваются с ним всегда после сделки, то есть деньги от продажи оружия он сперва заносит на базу, а потом получает свои посреднические. Классические отношения работодатель – наемник, поэтому даже если какой-нибудь безголовый журналюга или писатель утратит инстинкт самосохранения и вздумает написать про Витю Бута правду, этого бумагомараку никто не издаст, а если издаст, то его больше нигде никогда не найдут. Жаль, я не знал, что «Локхид» делает такую прелесть. Я думал, «Першинги», «Стелсы», «Томагавки», то есть что-то такое крупное, а у них, оказывается, есть радиоактивные проекты. Ведь штуковина-то, кажется, серийная?