Алексей Колышевский - Изгои. Роман о беглых олигархах

Ознакомительный фрагмент

Виталик мой заместитель. Во время моего отпуска он полноценный руководитель, а случись со мной что-то непоправимое, он встанет к рулю вместо меня. Мы знаем друг друга двадцать два года, еще с четвертого курса института, и между нами никогда не пробегала кошка.

– Начни с чего-нибудь, – ответил я, – например, присядь и попроси ребят выйти.

– Не могу.

– Почему? – искренне удивился я.

– Боюсь твоей неадекватной реакции, – Виталик был официален и по-прежнему избегал встретиться со мной взглядом. – Если в доме есть оружие, лучше сдай.

«Быть может, это шутка?» Я, пожалуй, простил бы им этот маскарад, они знают, что с чувством юмора у меня все в порядке. Но что-то безжалостно подсказывало мне – никакая это не шутка.

– Есть охотничье ружье, твой подарок. На втором этаже, в сейфе.

– Ключи, – Виталик был непреклонен.

– Вот, – я положил перед ним связку ключей, – желтый ключ от сейфа.

– Сходи на второй этаж, – скомандовал Виталик одной из «масок», – и повнимательней там.

– Слушай, – я начал с обычной тональности, но, по мере того как я говорил, голос мой повышался, и закончил я на совсем высокой частоте. Парень в маске откровенно направил на меня автомат, но мне было уже все равно: я был в бешенстве. – Какого черта все это значит, твою мать! Вы что себе позволяете!

– Ну вот, теперь можно и присесть, – хамовато ухмыльнулся Виталик и, опустившись на стул, положил перед собой бумаги. – А случилось вот что: твоя жена арестована.

Вот тут меня по-настоящему накрыло. Воздух в легких превратился в раскаленный пустынный суховей, а сердце замолотило, словно заячий хвост:

– Оля?! Арестована?! Как?! Ты что несешь?!

– Несет на толчке, а у меня предписание на твой арест и обыск в доме.

И все. Я сразу понял, что сейчас попытка что-то сделать лишь поставит Виталика в еще более неудобное положение. Если я окажу сопротивление, ему придется… Мало ли какие мысли у него в голове. Ведь случись что со мной, кто тогда становится начальником? А формулировку «оказал вооруженное сопротивление при аресте» никто не отменял, ее придумала сама жизнь – дама мудрая и бескомпромиссная.

…Пригласили понятых. Обычно понятые – это кто-то из соседей, но этих я никогда раньше не видел, наверное, Виталик привез их с собой из Москвы. При обыске у меня в доме нашли огромный чемодан с деньгами, три пистолета «Глок» австрийского производства, четыре килограмма кокаина, акции нескольких крупных западных компаний, в том числе автоконцерна «Тойота», и много всякого золото-бриллиантового барахла. Происхождение всех этих вещей, которые ушлые сыщики доставали на моих глазах из самых неожиданных мест, было мне неведомо, но я сопоставил это с Олиным арестом и понял – вот она, причина, по которой моя жена сидит сейчас в камере, а я готовлюсь занять местечко по соседству.

У Оли свой банк, и я, разумеется, имею к нему кое-какое отношение. Во всяком случае, именно благодаря мне банк обслуживает немало ведущих государственных компаний и в нем никогда не было ни одной серьезной внешней проверки. Знаю я этих «проверяльщиков»: все мысли только о том, как бы набить карман. Я никогда глубоко не вникал в Олины дела, и на мой вопрос «Как у тебя в банке?» она неизменно отвечала, что все в полном порядке, что все работает как часы и мне не о чем беспокоиться. Я всегда доверял ей, а она открывала филиалы и пропадала на работе по четырнадцать часов. Я могу поклясться на чем угодно, что не знаю, откуда в моем доме взялись какие-то деньги и кокаин. Но что есть, то есть, и после таких результатов обыска кроме как в микроавтобус и податься-то больше некуда.

Виталик сел в автозак вместе со мной и, лишь когда мы остались наедине, превратился из бездушного исполнителя в прежнего человека.

– Где Оля?

Виталик пожал плечами:

– Я этого не знаю.

– Тогда какого же ты говоришь, что ее арестовали?

– А ее и арестовали, только не учли, что она у тебя очень прыткая. Как кузнечик. Арестовали ее недалеко отсюда, в пяти километрах от твоего дома. Все прошло тихо, спокойно, – Виталик рассказывал так, как будто сам он и арестовывал мою жену, – повезли ее в Москву, даже в другую машину не пересаживали, только поменяли шофера. Привезли в следственное управление, там сразу на допрос…

– Но в чем ее обвиняют?! – я не выдержал и сорвался на крик. Хорошо, что стенки в нашем автозаке звуконепроницаемые.

– Сокрытие налогов, отмывание денег, занижения там всякие, но это так, по мелочи. На ней четыре убийства висит.

– Бред.

– Нет, брат. Не бред, – Виталик был очень серьезен и с сочувствием смотрел на меня. – На вот, погляди.

Из папки он достал фотографии, много фотографий, а на фотографиях этих была моя Оля, совершенно голая. Ну, голая и голая, с кем не бывает, только вместе с ней были мужики, много мужиков, на каждой фотографии разные. Молодняк, лет двадцать, не больше, и Оля моя с ними… А Виталик все говорил и говорил. Из всей его речи мне запомнилось немногое, но суть ее была чудовищной. Моя жена жила двумя жизнями: обычной и вот такой, как на этих фотографиях, – и я ничего об этом не знал.

– Четверо из таких вот осеменителей, – Виталик брезгливо дотронулся до какой-то из фотографий, – были ею застрелены собственноручно, они пытались ее шантажировать. А на допросе она заявила, что выполнила все это под твоим давлением, якобы тебе все стало известно и ты настаивал на таком вот ритуале, чтобы сохранить семью. И по части ухода от налогов у тебя тоже была первая партия. Ты же официально не можешь быть учредителем банка? Короче, она все свалила на тебя, а потом с ней случился сердечный приступ.

– Так она умерла? – я был абсолютно спокоен. Эти несколько минут зачеркнули целую жизнь, так чего теперь волноваться.

– Ага, если бы! Вызвали «Скорую», те сказали, что необходима госпитализация в специализированный стационар, иначе умрет. Отвезли ее в Бакулевский институт, а она оттуда – пшик! – испарилась в неизвестном направлении. Вот такие дела. Начали искать. Стали тормошить местную станцию «Скорой помощи» и выяснили, что такой бригады у них отродясь не было, а раз не было бригады, то это заранее прекрасно спланированный вариант плана отхода, не иначе.

Я даже забыл на время о своем незавидном положении и машинально стал прокручивать версии Ольгиного побега.

– А как же охрана? Вы оставили кого-то в больнице?

– В том-то и дело! Она испарилась прямо с каталки, когда ее везли в оперблок. Ребят туда не пустили, и они, само собой, теперь не в курсе, как и что там было. Короче, вот что я тебе скажу, – Виталик вплотную придвинулся ко мне и очень тихо произнес: – Ты теперь крайний, брат. Позвонили сверху, настолько сверху, что отмазать тебя вот прямо сейчас никак не получится.

– А то, что у меня дома оказалось? Тоже, видимо, чей-то план?

Виталик сразу ответил, он явно ждал этого вопроса:

– Мы ничего не делали. Твоя жена, перед тем как свалиться с мнимым приступом, рассказала, что ты организатор наркотрафика, террорист, оборотень в погонах, внук Адольфа Гитлера, одним словом, ужас ходячий, а она человек подневольный. Еще сказала, что между вами давно нет ничего общего и ваши отношения держались исключительно на ее страхе перед тобой, и это ты заставил ее выводить активы банка из госкомпаний и тому подобное. Она обналичила почти миллиард долларов, брат. Миллиард чужих денег. И с ними или отчалила в неизвестном направлении, или…

– Что или?

– Или ее убрали.

– Кто?

– Ты.

После допроса меня посадили в вип-одиночку «Матросской Тишины». В ней когда-то сидел Ходорковский и еще много всякого подобного народа. Здесь я провел совсем немного времени: ночью очередной автозак доставил меня в совершенно неизвестное место. Ехали мы довольно долго, впрочем, это могла быть обыкновенная уловка: автозак нарезает круги по Москве, чтобы сбить меня с толку. Новая камера оказалась бункером без окон и с минимумом необходимой для подобия жизни обстановки. Свет здесь горел постоянно, и уже очень скоро я перестал понимать, в каком времени суток нахожусь. Ко мне никто не приходил, меня не вызывали на допрос, я не понимал, что происходит, и тот, кто приносил мне еду, лишь усмехался, когда я пытался его разговорить. Однажды я проснулся и понял, что не помню, как попал сюда. Я смотрел на шершавую стену своей тюрьмы, и в голове, словно последний маяк гавани мудрости во мраке безумия, слабо вспыхивал один-единственный вопрос: «Зачем жить, когда из жизни ушла радость?» А затем и этот последний маяк потух.

Шурик

Меня вернул к жизни поворот ключа в бронированной дверце моей камеры. Я привык к звуку, с которым открывал дверь тот-кто-приносит-еду, но этот звук был иным, он отличался от манеры моего тюремного кормильца. Спустя мгновение на табурете напротив меня устроился незнакомый мне ранее человек, одетый в высшей степени странно для подобного места. На нем был короткий твидовый пиджак спортивного покроя в крупную клетку и с заплатами из темно-коричневой замши на локтях, из кармана пиджака виднелись свежие лайковые перчатки, кашемировая черная «водолазка» без горла обтягивала мощный торс, глубоко – набок – надвинутая мягкая шляпа, черные, спортивного покроя брюки и коричневые ботинки с закругленными носами, начищенные по-военному зеркально. Человек без лишних предисловий подал мне руку и коротко представился: