Алексей Колышевский - Изгои. Роман о беглых олигархах

Ознакомительный фрагмент

– Шурик.

– Павлик, – в тон ему ответил я.

– Знаю, – он рассматривал меня брезгливо и холодно и наконец резюмировал: – М-да…

– Не нравлюсь? – получилось у меня до того горько и с иронией, что я сам от себя не ожидал такого.

– Нет. Не нравитесь. Выглядите отвратительно, – он говорил короткими фразами и в конце каждой словно ставил точку крошащимся от напора карандашным грифелем. – Отсутствие дневного света и движения не пошло вам на пользу.

– Вы знаете, я боюсь, что не только мой внешний вид ужасен. Я серьезно опасаюсь за свой разум.

– Что с вами?

– Какой сегодня день недели? Число? Год?

– С календарем я вас ознакомлю позже. Сейчас вас необходимо привести в норму во всех смыслах. Едем немедленно.

Я уставился на него, и в моем полубезумном взгляде другую половину заняло откровенное непонимание:

– Куда? Зачем? Кто вы такой?

– Позже. Считайте, что я ваш освободитель. Впрочем, так оно и есть.

И мы сели в обыкновенную легковушку, причем Шурик был за водителя, а я сидел впереди, пристегнутый ремнем, и с жадностью смотрел по сторонам. Местом моего заточения был неприметный домишко промышленного вида в ближайшем Подмосковье. Называть его точного адреса я не стану, так как у меня есть все основания полагать, что домишко все еще стоит на своем месте, так же усиленно охраняется и используется по своему прежнему профилю: служит входом в подземную тюрьму особого назначения. Лучше не только не попадать туда, а вообще ничего о ней не знать.

Приехали на Пречистенку, свернули куда-то в проулок, Шурик остановился возле двухэтажного особняка – образчика московского классицизма. Вывески возле входа не было, припаркованных машин тоже. Туда-то мы и вошли. За дверью – офицер в чине майора, перетянутый портупеей, с пистолетом на боку. Отменно вежлив: откозырял и назвал меня по званию. Захотелось сказать ему спасибо, в горле защекотало. Сдержался, конечно… Не хватало еще, чтобы подумали, что я вдобавок к своему неказистому облику (увидел собственное отражение в зеркале заднего вида автомобиля – мрак и ужас) сломался и стал истериком. Шурик предложил подняться на второй этаж, и я оказался в месте, весьма напоминающем городскую квартиру: спальня и кабинет, небольшая ванная с душевой кабиной и такого же размера мини-сауной. Очень тихо – особняк укрыт от автомобильного гула дворами, и в окнах толстенный «триплекс». Не роскошно, но и казенщиной не отдает, а уж от прежнего моего «места жительства» отличается, как телефонная будка от песочницы.

Посредине кабинета стоял накрытый стол. Шурик потер руки:

– Прошу садиться. Начнем с закуски. Возражений нет?

– Есть, – твердо сказал я, – сначала душ.

Шурик поглядел на часы, поморщился:

– Приведете себя в порядок позже. У вас для этого будет время.

– Как скажете…

Шурик ел торопливо и неразборчиво, губ не вытирал и ничего не пил. А я налил себе водочки и с удовольствием выпил сто пятьдесят. Шурик взглядом проводил мою руку с рюмкой и быстро спросил:

– Вы алкоголик?

– Нет, но выпить люблю. К тому же я не пил бог знает сколько времени. Вы можете мне сказать, сколько я просидел в общей сложности?

– Три с половиной года, – Шурик испытующе посмотрел на меня, – даже чуть больше. Оптимальный срок для того, чтобы вас прежнего смогли позабыть.

– Самое время сейчас почувствовать себя человеком-невидимкой, – моментально опьянев, ответил я заплетающимся языком. – В детстве любимым писателем был Уэллс и его роман о невидимке. Я хоть и маленький был, а второе дно у книги быстро увидел. Ладно… Я не в себе, извините. Так что с моей женой? За три с половиной года что-нибудь выяснили?

Шурик отодвинул от себя пустую тарелку, вытащил из кармана пачку сигарет и молча, через стол, бросил ее мне, словно кость голодному псу. Хотя чего я хочу? Зэк и дознаватель, он прикармливает меня, ему нужно узнать что-то, вот и задабривает: прекрасный обед, сигареты… Ну и черт с ним, пусть прикармливает. Я не курил тысячу дней, мне снились кольца табачного дыма. Я с жадностью схватил пачку…

– Жену вашу вчера нашли мертвой.

Равнодушие – сильное чувство? Оно вообще может быть каким-то, кроме «просто» равнодушия? У меня внутри стало совсем пусто, так пусто, что пустота эта, словно угарный газ, заполнила все полости в пещерке души.

– Где?

– В Лондоне.

– В парке, ночью? Громила в черной толстовке?

Шурика покинуло хладнокровие, и он изумленно уставился на меня. При этом в уголках рта у него выступила неприятная белая «накипь», словно Шурик превратился в закусившего удила коня:

– Кто вам?! Откуда?!

– Долго объяснять, а главное, мне вам сказать нечего. Просто пришло в голову. Только что.

– Намекаете на внутренний голос или что-то в этом роде?

– Да нет никакого голоса. Я не знаю, откуда мне это известно. Просто вы рассказали про Ольгу, а я открыл рот и вдруг сказал про громилу.

Шурик наконец воспользовался салфеткой, скомкал ее. Кусок оранжевой бумаги торчал из крепко сжатого кулака, словно парус или знамя над крепостью. Мой визави, видимо, что-то решив для себя, кулаком саданул по столу:

– Мне не нравится то, что невозможно объяснить!

– А по-моему, все понятно. Не чужой мне человек, мягко говоря, – я отвечал рассеянно, старался не смотреть Шурику в глаза, а словно глядел мимо него. – Вот и приходит ко мне что-то такое, чего и впрямь нельзя объяснить словами.

– Ну ладно, допустим. Вам отдохнуть надо, вы тут обживайтесь, я вас беспокоить не стану, а вот присутствие доктора вам придется потерпеть.

– Да я вроде ни на что особенно не жалуюсь. Вот только голова меня беспокоит.

– Мы мозговеда как раз и пришлем к вам.

– «Мы» – это кто?

Шурик отколол забавную штуку: он извлек из кармана пиджака кипу и, заменив ею шляпу, которую, надо признаться, так ни разу и не снял с момента нашего знакомства, повернулся ко мне в профиль:

– Похож я на еврея?

– Совсем не похож. У вас нос курносый и от голубых глаз пахнет русским севером. Откуда вы? Архангельск? Мурманск?

– Мурманск, – Шурик стащил кипу, – почти. Там недалеко есть режимный городок подводников. Это даже не важно, откуда. Но организация у нас хорошая. Зарплаты большие, командировочные огромные, премии фантастические, а представительские расходы настолько грандиозны, что позволяют испытывать щемящее чувство превосходства перед сидящими в первом классе пассажирами.

– В первом классе чего?

– Чего, чего… Да вот хотя бы и какого-нибудь трансатлантического рейса. Ладно, вы давайте тут, осваивайтесь. Врач придет завтра, я загляну через неделю. Аста луэго.

– Это по-испански?

Шурик, не ответив, вышел, и я услышал, как он закрывает дверь на ключ. Из тюрьмы в тюрьму? Пускай. В этой новой тюрьме мне нравится больше.

Врач обладал, как сейчас принято говорить, «богатой харизмой». Был он в меру толст, носил галстук-бабочку и шелковый белый халат поверх костюма, курил трубку; лицо его украшала чеховская бородка клинышком. Когда он усаживался напротив и мы принимались беседовать, то на носу его появлялись очки для чтения и он, закидывая назад голову, смотрел на меня сквозь узкие дольки линз. Я рассказывал ему о том, что помню, а он ненавязчиво подводил меня к краю провала в памяти и указывал на узкий мостик, висящий над бездной. Я принимался несмело ступать по этому мостику и вспоминал что-то еще из собственной жизни. «Вы просто устали и распустили свою память по ветру. Но мы с вами пройдем и подберем то, что потеряно. В любом лечении главное – верить доктору».

Вот так, по шажку, ведомый за руку мозговедом, я вспомнил все, а вспомнив, свалился с сердечным приступом. Когда тебе за сорок и дом твоей жизни пережил прямое попадание из трехсотдвадцатимиллиметрового орудия, когда жена, которая не рожала тебе детей, говоря, что нужно еще немного потерпеть, у нее очень много работы и совсем неплохо еще чуть-чуть пожить для себя, оказалась озабоченной сучкой и, оговорив тебя, улетела за море, а ты, потеряв все, превратился в ничто, – тогда осознание всего, что произошло, не постепенное, а полученное единым разом, рвет твое сердце на британский флаг. Приступ я отбил, не стал никому ничего говорить, просто решил, что если суждено помереть вот так, в чужой кровати чужой квартиры одному, в три часа ночи, то пусть так тому и быть – плевать. Стиснув зубы и закрыв глаза, я чувствовал, как молотит сердце со скоростью сто сорок ударов в минуту, и понял, что если удастся встретить рассвет, то я, полностью очищенный, получу право жить дальше. И плевать на все, что я вспомнил, – оно не будет тянуть меня назад. Рассвет наступил, и с ним пришла новая жизнь.

Шурик вернулся через неделю. Я теперь уже осмысленно рассмотрел его. На вояку или чекиста он не был похож совершенно, а это, учитывая специфику места нашей встречи и майора на входе, могло означать только одно: Шурик работал на правительство, что называется, «напрямую».

Конец ознакомительного фрагмента