Вера Галактионова - 5/4 накануне тишины

Тёмные воды подступают здесь исподволь к Цахилганову, наплевавшему на реанимацию и сидящему, весело и самодовольно, в кабинете Самохвалова…

Впрочем, не важно.

— Помочь? В борьбе с кем? — повторял Цахилганов.

Самохвалов напрягся, вспоминая. Затем хлопнул себя по лбу с размаха:

— В борьбе с неистребимыми коловратиями! Как с идеей самовосстановления жизни. Вот. Помоги. Иначе…

Иначе — смерти-то — нет!!!

— Значит, самовоскрешение заложено в природе… Понимаю. Это чревато уголовной статьёй.

Но… мы, по-моему, слишком громко говорим. Про коловратий. А там… Там — главврач! — предостерёг Цахилганов, показывая пальцем вверх. — Твой криминальный сообщник! Намёки на самовоскрешение, старик, могут его огорчить.

— А мне лично по хрену, — отмахнулся Сашка, стоя, почему-то, уже в дверях. — Я! Я нужен, главному. На их конвейере смерти. А не он — мне. Ты думаешь, сколько он за Протасова получил? Больше моего получил в десятки раз! Только вот Барыба… не вписывается. Упорно не вписывается в картину нашей общей гармоничной жизни. Барыба — и этот… Спаланцани! Если слушать про их коловратий, то Протасов — неистребим!.. Спрысни его прах водой — и вот уж он снова пред тобой. И сорок первый, освобождающий меня от всякой ответственности, нынешний день тогда — ничего не значит!.. Извини, я должен разобраться с главным врачом. Немедленно! Ибо час пробил…

Если смерти нет, зачем мы на неё работаем?!.

Цахилганов расстроился.

— За что ты мордуешь меня коловратиями? — с тихим упрёком произнёс он, исследуя шелушащуюся стену: граница сырости расползлась подобьем карты Африки. — Только всё устаканилось — и удар под дых: сдохшие коловратии обретают жизнь, спрыснутые водой. Выходит, от бессмертия нам с тобой никуда не деться. Разве это честно? Ты зачем воз-мутил себя — и меня?! Мы ведь так хорошо сидели!..

Муть. Поднимается душевная муть. Из тёмных глубин.

Сашка! Я и сам знаю, Сашка, нечто… весьма для нас неприятное: электроны,

соединяясь с позитронами,

умирают как частицы материи! И те, и другие.

Но превращаются при этом в электромагнитное излучение!.. А электромагнитное поле, Сашка, может опять материализоваться — в пару: электрон — позитрон. Вот тебе уничтожение материи —

и возвращение материи с того света.

Вос-кре-ше-ние!..

Но заметь, Санёк: я же не мордую тебя процессами аннигиляции и материализации? Процессами перехода материи — в излучение, и излучения — в материю? Не загоняю тебя в мысли о потустороннем мире, правильно?..

В мысли о взаимопроникновении миров, материального и лучевого…

В мысли о переходе жизни из материального состояния в энергетическое — и обратно. Главное — обратно: из смерти в жизнь! Я тебя щажу, Сашка, а ты меня — нет! Шептун беззубый.

— …Ты ушёл что ли? — спросил Цахилганов Сашку. — А я хотел спросить тебя, что есть ад. Обсудить как следует, ибо нам с тобой — туда.

Ему никто не ответил.

— Ну вот, — развёл руками Цахилганов. — Ни позитронов, ни коловратий. Все меня бросили. Один!.. Один, как прежде, и… убит.

Он со стуком уронил голову на стол. Но тяжёлый, мутный сон его перебивался странным вопросом, который он понимал ясно и от которого его знобило. Кто-то предлагал ему немедленно решить, кому оставаться на этой земле — а кому лучше исчезнуть с неё. Останется Цахилганов — Любовь умрёт. А чтобы осталась Любовь — должен уйти Цахилганов. Уйти немедленно. Аннигилироваться… Или — или! Потому как сочетание — Любовь и он — более на земле,

после сегодняшнего вечера,

невозможно.

И Цахилганов морщился во сне от нежелания решать.

Потом он понял нечто важное о Степаниде — и сразу забыл, что именно. Но тут же вспомнил снова…

Если — на — земле — останется — он — то — Степаниде — придётся — жить — в — его — мире — а — если — останется — Любовь — то — девочка — будет — жить — в — Любином — мире — а — не — в — его…

Только мир-то, весь мир теперь — цахилгановский! И Цахилганову придется уходить с земли лишь вместе с этим американизированным

— своим — то — есть —

миром. Иначе какой же смысл в его, цахилгановской, жертве, если он не утащит весь мрак с собою?..

Значит, чтобы жила Любовь и дочь…

Значит, ради дочери он должен…

Что он должен сделать? Что?

— Да подскажите же кто нибудь? — взмолился Цахилганов во сне.

— Ты, как будто, звал меня?

Кто это расхаживает перед картой Советского Союза,

разложенной на столе,

в кабинете огромном, как ангар,

в котором резко свищет чёрный сквозняк?

Но металлические стены ангара раскалены до красна.

Отец. Он в гражданском,

— в — дешёвом — чёрном — костюме — из — похоронного — бюро —

однако в офицерских мягких сапогах,

и на вздувшейся, синюшной шее его затянут офицерский ремень.

— Куда я попал? — спросил Цахилганов, не рискуя подойти к нему.

Он стоял перед отцом, будто связанный — ни двинуться, ни пошелохнуться.

— Здесь канцелярия ада, — просто ответил отец, вглядываясь в сына с любопытством. — Всё делопроизводство — здесь… От каждой прозекторской до нас рукой подать. Тут прямое сообщение, я всё слышал… Ты, как носитель душевной крамолы, решил уйти в ад добровольцем, утащив с собою непременно всё «гнездо крамолы» мира?

Сделав неприметный предупредительный жест, отец закричал вдруг, оттягивая ремень с шеи:

— Но у тебя ничего не выйдет! Ты попадёшь в ад — один! «Гнездо крамолы» наверху сохранится!.. Посмотри, какие доблестные силы его оберегают! Вздумал тягаться с ними? С ними?!.

Крупные и мелкие бесы

— с — облезлыми — хвостами — волосатые — и — не — очень — но — все — как — один — в — фуражках — энкавэдэ —

сидели по периметру ангара, на полу, и скучали. Казалось, что отца они не слушают совершенно. Кто грыз в задумчивости наманикюренные ногти, кто почёсывал плешиво-волосатые бока, кто просто глядел на Цахилганова-сына круглыми, ничего не выражающими, глазами.

Самый жалкий из них был, впрочем, бесшёрстным. Однако этот, бес курения, покрытый густой рыхлой копотью, казался тепло одетым — в чёрно-жёлтый плюш. Был он мал, как шестиклассник, и печален.

Но тут выскочил откуда-то совсем уж мелкий — запыхавшийся бес пьянства. Зелёный, он скакал, мельтешил, вертелся. И наркомовская фуражка с синим верхом была на нём будто кукольная —

индивидуального пошива, должно быть.

— Не обращай внимания. Они — нерабочие бесы, — сказал отец, отслеживая равнодушно прыжки зелёного и косясь на покрытого копотью. — Так, соглядатаи. На твою душу безоговорочно претендует

вон тот!..

В углу ангара независимо стал вихляться самоуверенный рослый бес, похожий на худого орангутанга, с развинченными суставами и надменно выставляемой задницей. Он был совершенно голым, а под подбородком его алел красный галстук-бабочка.

— Это бес джаза, — пояснил отец недовольно. — Я не понимаю, какое отношение он имеет к серьёзным процессам? Разве что вспомогательное.

Основные — там!..

Цахилганов-сын глянул в указанную сторону —

и увидел группу важных бесов с портфелями:

одного — похожего на комиссара Рыкова,

другого — на Петровского,

третьего — на Троцкого.

И лишь смахивающий на комиссара Алгасова был без портфеля, но с широко открытым ртом.

— Имел право голоса без должности, — пояснил отец про того, беспортфельного. — Они давно уж вернулись из длительной командировки. Но до сих пор вид имеют усталый. Слишком долго и много работали они на поверхности Земли, в сложных православных условиях. Перетрудились основательно. Теперь стараются переложить всю работу на других, сволочи…

— А ты здесь что делаешь? — удивился наконец-то Цахилганов-сын.

— Как — что? Веду допросы.

— Так, значит, ты и здесь — чекист?

— Разумеется, — ответил отец с достоинством. — Чем больше допускают промашек чекисты там, наверху, тем больше они оставляют работы нам, в аду. Приходится за них упираться… Спецов там не осталось! Но от ответственности за свои поступки всё равно никто не уйдёт,

— если — на — земле — толком — не — допросят — то — под — землёй — втройне — наверстают —

верно? Нет, когда мы там служили, все очищенными уже сюда прибывали — так, что в рай отзывались некоторые прямо из канцелярии, да… В общем, работаю в личном кабинете. С горлом замучился: болит горло! Тут жар от стен, холод от сквозняка.

Мороз, огонь.

Огонь — мороз!