Вера Галактионова - 5/4 накануне тишины

— приими — мир — антихриста — или — не — живи — вот — к — чему — мы — пришли —

потому как всякий бунтующий и восстающий, не хотящий жить по законам этим — обречён на уничтоженье, как Протасов… И Барыбка обречён… Да одна уж верность врачебному долгу в мире антихриста есть бунт,

дерзкий бунт,

именно так!

Восстание против власти денег…

— Ну-у! — почему-то уже стоял Сашка, а не сидел. — Известное дело! Там, у Барыбина, чистилище. Ты засиделся в барыбинском чистилище, и вот результат: чуть не спятил… А у меня — во вратах адовых, всё без глупостей: всё — чётко. Там — идеализм, тут — реальность, во всей её честной неприглядности! И главное — всё можно! Свобода. Ты же чувствуешь?

Здесь — наивысшая — концентрация — свободы — здесь — в — мире — трупов!

— Чувствую, — стучал кулаком по столу Цахилганов. — Определённо. Противно мне отчего-то, будто дерьма я наелся, зато реалии вернулись в сознанье. И я от-рез-вел!.. Порезвел… Да, не так уж я чёрен, со своей индустрией разврата. Более того, я не вляпался в такие переделки, в которые вляпался ты и… остальные. Оказывается, я счастлив, Саня!.. Устал я там сам себя распинать, мучаясь от собственного несовершенства. А тут — отпустило. И вот! Сам себе — рад! Вот стою сейчас рядом с тобой, смотрю на себя — и р-р-ад! Ад…

Всюду — ад…

И он мне уже не страшен!

Я жил в гармонии с миром антихриста, а значит, в ладу с собой и со всеми уважаемыми людьми.

— Где же ты стоишь со мной, когда ты — сидишь! — смеялся Сашка.

— Да? — глупо удивился Цахилганов. — Всё равно хорошо… А в барыбинские сети я больше — ни ногой.

Ты знаешь, у него там святые из прошлых веков ходят, и учат, и грозят муками. Неприятно. Там…

— Тогда — наливай.

— Логично. Наливаю, Саня. А всё-таки Ботвич — сука!

— Известное дело, сука! — легко согласился Сашка.

— А Горюнова — нет, — сообщил Цахилганов. 

— И Горюнова — сука. Не знаю я никакой Горюновой, но уверен: не ошибаюсь. Ду-ду-ду-ду-ду! — напел он.

— Что-что? — не сразу узнал мелодию Цахилганов, однако просветлел. — Повтори на бис.

— «Соломенная подстилка»! Автор неизвестен.

— A pallet on the floor… Нет, Горюнова –

она — классная — чувиха — старик — чувиха — из — нашего — прошлого — жалко — что — в — современности — чувиха — как — таковая — это —

всего лишь рядовая… хабардистка! Милые моему сердцу халды. Теперь они сильно испорчены практичным веком. И вот… Для них человек — только мебель, только орудие для достижения своих целей. В данном случае — половых… Им, новым халдам, любовь нужна — для здоровья! И только… Кстати, отчего у меня — мёртвые сперматозоиды, Сашка?

Почему природа меня выключила? Вырубила из процесса сотворения себе подобных?

— Разве? — удивился Сашка. — Ну, ты даёшь… Не плодоносишь, значит…

Самохвалов долго думал, поддерживая лоб рукою. А подумав, одобрил:

— Слушай, Цахилган! А зачем мы ей, природе? И зачем нам она — такая? Со вспышками и землетрясеньями? От одних только магнитных бесконечных бурь темя трещит, будто проломленное. Чудовищный энергетический натиск идёт из космоса… Мы портим природу, свою и окружающую. Природа мстит нам. Какой смысл длить это? Пусть всё летит в тар-тарары — беспрепятственно! Тем более, что этого уже не остановить…

Цахилганов согласно мотал головой:

— Человек и природа должны расстаться наконец-то друг с другом. Поскольку из этого альянса ничего хорошего не получилось. Но расстаться надо — весело!

Вперёд! Прочь от мучительного бессмертия, перемалывающего душу, будто кофемолка!

Главное — не придумать бы ненароком какой-нибудь… программы дефрагментации!

Оживления — то — есть.

Иначе намучаемся мы здесь, на земле, под этими жесточайшими вспышками, до посинения, а помереть тогда — уж всё, шалишь, брат: не удастся.

Смерть! Только спасительная, стирающая всё —

и всё уничтожающая,

окончательная и бесповоротная смерть освободит нас

от мук глобального противоречия…

С большим и хорошим чувством Цахилганов решил обнять Сашку, в приступе благодарности за всё — за приют, за пониманье и за что-то ещё, самое важное. Он поднялся, широко раскинул руки —

и увидел перед собой

одинокое огромное млечное око санитара.

— Коре-е-фан… — счастливо осклабился Циклоп — и принялся сметать со стола крохи и корки огромной половой тряпкой.

— Тьфу ты! — Цахилганова передёрнуло.

— Так, про что ты рассуждал? — весело вошёл Сашка. — Я тут в клозет отлучался. Минут на пятнадцать всего. Но ты время не терял. Так ораторствовал!..

Цахилганов задумался на миг. И продолжил ещё вдохновенней:

— …Да! Всё — одно к одному! Магнитная буря кончилась — и реальность тут же восторжествовала! Я воссоединился сам с собою не длительным путём какого-то там очищения совести, а — выпив у тебя водки! И всё отчего? Оттого, что здесь не надо быть лучше, чем ты есть… А у Барыбина — надо.

— Ой, там тоска. Тупая борьба за бессмысленную жизнь…

— И вот, Внешний Цахилганов не смотрит больше на меня, заметь. И Патрикеич не следит! — хвастался Цахилганов. — Правда, подглядывает за мной теперь та, ваша: скрипичный ключ. Девушка. Самоубийца.

Покойница с шахтёрскими подглазьями…

Но это ничего!

Пускай!

— Ага! — ответил Сашка, возбуждённо расхаживая из угла в угол. — Хочешь быть психически здоровым, не перечь ты действительности, дурачина! А находись в соитии с ней!

Иначе она тебя… сметёт. Тряпкой.

— А скажи на милость, что же мои большие полушария? — озадачился вдруг Цахилганов, ощупывая свою голову. — Отключаются что ли они вне барыбинской реанимации? Представляешь, не разлагают больше сложность внешнего и внутреннего мира на отдельные элементы и моменты,

— чёрная — пыль — Карагана — улетучилась — из — башки — Раздолинка — отец — подземные — лаборатории — репрессированные — толпы — всё — исчезло — куда-то —

и не связываются проанализированные мною явления с деятельностью моего организма…

Что же полушария?

Они перестают работать здесь?

Цахилганову вдруг захотелось заплакать, только он не понимал, от чего: от огорчения — или от радости.

— О, куда тебя занесло! — Сашка стал ужасно неспокоен. — Теперь ты возбудил мои самые нехорошие мозговые центры —

и напрасно.

Прозектор подсел к столу и начал водить по нему пальцем, словно по чертежу.

— Вокруг меня, в историческом пространстве, располагаются антиподы, — шёпотом заговорил он, совершенно не шепелявя. — Тут, тут и тут. Они меня окружили, хуже, чем люди Соловейчика; с ними-то я как раз лажу, но — антиподы! Они невыносимы… Так вот, один из них сильно мне досаждает: Спаланцани! Знаешь такого? Макаронника?.. Исторический друг Мишки Барыбина, между прочим…

Не боящийся смерти,

прозектор боится какого-то итальянца —

причём — так — что — бледнеют — глаза…

Самохвалов придвинулся к Цахилганову и стал жаловаться ещё тише.

— Он, Спаланцани, в водосточных желобах и в лужах коловратий ловил! — боязливо озирался Сашка. — Высушивал вместе с песком. При 54-ёх градусах. До такой степени, что эти коловратии, которые при 25-и градусах в воде своей подыхают, у Спаланцани просто крошились, будто кристаллы! Запечатал он пересушенных коловратий в пробирки. Смочил водой через четыре года. И они ожили… Они, крошащиеся и умертвлённые, восстановились! Коловратии!.. Что это, старик? Воскрешение мертвых?!. И мне нечего сказать в ответ Барыбину, который всё время тычет мне в нос этим Спаланцани! И коловратиями — тычет в нос. Причём, всегда успешно!.. Помоги мне в идейной борьбе против них, Андрей. Иначе у меня… мировоззрение рушится. Из-за них, двоих. Я-то знаю, что я — прав! Но… помоги.

— В борьбе с кем? — не понял Цахилганов, отвлекаясь на другое. — С кем?..

Низ стены в Сашкином кабинете отсырел, и штукатурка там, рядом со столом, шелушилась, будто влажная перхоть и короста…

То подземные воды поднимаются,

выступают из чёрной, угольной земли Карагана,

проеденной ходами

на многие тысячи подземных пустых километров…

Тёмные воды подступают здесь исподволь к Цахилганову, наплевавшему на реанимацию и сидящему, весело и самодовольно, в кабинете Самохвалова…

Впрочем, не важно.

— Помочь? В борьбе с кем? — повторял Цахилганов.

Самохвалов напрягся, вспоминая. Затем хлопнул себя по лбу с размаха: