Двойной контроль - Сент-Обин Эдвард

– Вот гляжу я на эти виды, – сказал Хантер, – и испытываю комплекс ощущений, восприятий, осмыслений и воспоминаний. Однако я не испытываю того, как возбуждаются нейроны, хотя без возбуждения нейронов ничего этого я бы не испытывал…

– Это мучительно сложный вопрос, – прервал его Сол. – То есть что именно является матрицей, преобразовывающей одно в другое? Пойми меня правильно, я материалист…

– Рад это слышать, – сказал Хантер. – Может быть, развитие «Гениальной мысли» облегчит твои мучения.

– Да, разумеется, – ответил Сол, – но материализм должен много чего объяснить не только о сознании, но и о массе прочих вещей… – Он умолк, охваченный наслаждением. – Господи, какой кайф! И главное, без напряга. Слушай, а продай-ка мне из своих запасов? Ох, прости, наверное, это неприлично.

– Да, – подтвердил Хантер.

– Но мы с тобой круты, да? – нервно уточнил Сол.

– Один из нас крут, а другой нет, – хохотнул Хантер.

Сол Прокош никогда не был крут, ему вообще не светила крутизна. В Принстоне они с Хантером не особо дружили, но, во всяком случае, Хантер никогда его не обижал, в отличие от некоторых заносчивых однокурсников, чьи деды до сих пор огорченно вздыхали, вспоминая золотые денечки, когда евреев не пускали в лучшие отели Нью-Йорка и Палм-Бич. Теперь Сол именовался профессором кафедры химической технологии, искусственного интеллекта и реализации человеческого потенциала имени Лафайета Смита и Батшевы Смит Калифорнийского технологического института, как было написано на его необычно большой визитной карточке. В настоящее время он занимался сканированием мозга испытуемых в различных востребованных настроениях, с тем чтобы воспроизвести эти настроения в других испытуемых с помощью транскраниальной магнитной стимуляции. Выяснилось, что очень сложно реверсивно сконструировать эти состояния и скопировать их эффект в чужой мозг, который упрямо продолжал генерировать свои собственные мысли даже тогда, когда сканы головного мозга после транскраниальной стимуляции демонстрировали большое сходство с результатами оригинального нейровизуализационного обследования. Сол не добился особых успехов, но Хантера так впечатлил захватывающий потенциал этой новой технологии, что он тут же назначил Сола старшим вице-президентом компании «Дигитас» и поставил его во главе «Гениальной мысли» и департамента Новых проектов.

– Может, я провидец, – сказал Хантер, отправляя эсэмэску «рагу из вагю»[4] своему шеф-повару в ответ на предложенное им обеденное меню. – А может, меня мучает вина выжившего, но я решил, что самое время что-нибудь вернуть. Возможно, «вернуть» – в данном случае не совсем подходящее слово. Я не имею в виду вернуть деньги инвесторам, заплатившим за мой хедж-фонд миллиард шестьсот миллионов долларов за несколько дней до того, как рынок обвалился, и не собираюсь вернуть на работу пятьсот бывших сотрудников «Мидаса».

– Да, «вернуть» – совершенно неподходящее слово. – Сол с вожделением уставился на фотографию Барри Голдуотера.

– Как бы то ни было, – заявил Хантер, – я хочу, чтобы наши продукты, «Гениальная мысль», «ЭвГенетика» и все прочие превосходные идеи, базировались на интеллектуальной собственности, которая не только внесет весомый вклад в науку, но и соберет нобелевки во всех областях.

– Ну, какие-то премии все же надо будет оставить для других, – сказал Сол, как адвокат, умоляющий о помиловании.

– Пусть забирают мир и литературу.

Непонятно почему, это заявление рассмешило их обоих, и они покатились со смеху.

– Мир и литературу, – простонал Сол, пытаясь взять себя в руки. – Почему это так смешно?

– Мы под кайфом, – сказал Хантер.

– Да, понятно, но все равно это… – Не в силах развить мысль, Сол еще раз простонал: – Мир и литературу…

– Что ж, с программами «Сосредоточенность» и «Релаксация» ты практически разобрался, – сказал Хантер, – но надо еще поработать над алгоритмом «Блаженства», а потом, когда наш продукт станет повсеместно востребован, мы выпустим шлем «Нирвана».

– Абсолютно, – кивнул Сол. – И вообще, мне пора возвращаться в Пасадину, мы сегодня сканируем любовь, радость и сочувствие Матьё Рикара.

– А, этого французского ламы…

– Его самого, – подтвердил Сол. – Феноменальный тип. Его хоть пытай, хоть топи, а основные показатели жизнедеятельности не меняются. Такие вот мощные альфа-ритмы.

– Вот, нюхни на дорожку. – Хантер протянул Солу фотографию Рональда Рейгана с автографом, пересеченную парой аккуратных дорожек кокаина. – Не надо было затягивать уик-энд до утра понедельника, но мозговой штурм – он потому и мозговой штурм, что его не остановишь.

– Точно. Мозговой штурм! – Сол нюхнул брючину Рональда Рейгана.

– Давай сканируй своего ламу. А я позвоню Люси Расселл, новой заведующей лондонским филиалом «Дигитас».

– Кстати, как она?

– Пока неясно, хотя… Ты же меня знаешь – мне быстро все наскучивает. А с ней мне не скучно. Обычно со мной все соглашаются, но она не боится указывать мне на ошибки. – Хантер провел носом по рейгановскому красному галстуку, морщинистому улыбчивому лицу и подозрительно черной шевелюре.

Они попрощались, обнявшись и похлопав друг друга по спине, и Сол отправился в шестимильное путешествие от ранчо Хантера по дороге, лентой петляющей вдоль берега.

Хантер вернулся в особняк, протер стекла фотографий экранной салфеткой и повесил сенатора Голдуотера и президента Рейгана на положенные им крючки на стенах роскошного, облицованного дубовыми панелями кабинета, который выглядел вполне традиционно, если не считать двух угловых стен толстого стекла, наконечником стрелы нацеленных в море, так что брутально-мужское помещение, залитое светом, словно бы парило в воздухе. Он был на взводе и с нетерпением ждал разговора с Люси. По плану телефонный звонок следовало сделать через пятнадцать минут. Хантер расположился в красном кожаном кресле, напротив сияющих ножен бесценного самурайского меча, подвешенного между книжных полок на противоположной стене кабинета.

Сол, Люси и остальные члены команды были консильери[5] Хантера, а сам он претендовал на жизненно важную область человеческих устремлений, именуемую наукой, которую сообщество миллиардеров зачастую оставляло без внимания, в отличие от искусства, животных, оперы, Марса, сирот и широко известных заболеваний. Привлечь внимание было непросто, особенно теперь, когда Билл Гейтс окучивал малярию, а у Метрополитен-музея появилось больше филантропических крыльев, чем у дрозофилы-мутанта, но Хантер основал исследовательский фонд, занимавшийся поиском научных решений многочисленных мировых проблем. К сожалению, всякий раз, когда у Хантера возникала интересная мысль, работой над ней неизбежно занимался «Дигитас». Однако для человека его финансовых возможностей появляться в обществе без фонда было так же неприлично, как строителю разгуливать по строительной площадке без каски. За ужином, на котором Хантер познакомился с Люси, он мельком, просто к слову, упомянул свой фонд, а она ответила: «Для иностранцев в Америке слишком много филантропии и слишком мало благотворительности. Люди идут на самоубийство, лишь бы доказать, что они заслуживают хоть немного самой обычной доброты, а горстка богачей только и делает, что хвастает своей щедростью – особенно если она не облагается налогом». Вот тогда Хантер и решил переманить Люси к себе.

До звонка оставалось восемь минут, и Хантер ощутил, как подступает привычная катастрофа: потушило. Он взглянул на Джимми Картера (следующего на очереди), но понял, что готовить дорожку поздно – до звонка не успеть. Пунктуальность и контроль были неимоверно важны для него, возможно, потому, что сам он был совершенно неподконтролен. Такой образ жизни он вел с юношеских лет; теперь это случалось редко, но бурными всплесками, однако риск сопровождал его всегда и везде. В Принстоне, где ему смутно помнилось присутствие Сола, по ночам Хантер писал рефераты, которые надо было сдавать наутро. Пропорцию он установил следующую: двадцать строчек текста на одну дорожку кокаина; реферат, начатый с напыщенной уверенностью, постепенно превращался в витиеватую неразбериху. Надо было остановиться. Человеку на пороге пятидесятилетия так жить нельзя, но, несмотря на всю терапию, оставались уголки, куда он так и не смог добраться, какие-то необезвреженные бомбы, неустранимая склонность к разрушению. В эти последние болезненные минуты можно было проверить в телефоне состояние финансовых рынков или расписание встреч, которое Джейд присылала каждое утро, но вместо этого Хантер оцепенел и мрачно разглядывал роскошный интерьер своего кабинета до тех пор, пока цифры на часах не показали нужное время. Он ударил кулаком по ладони, встряхнулся и набрал номер Люси: