Двойной контроль - Сент-Обин Эдвард

– С Геей или без Геи, все сводится к одним и тем же экзистенциальным страхам, – сказала она, когда Фрэнсис припарковал машину у дома.

Вместо ответа он с обезоруживающей улыбкой посмотрел на Оливию, словно оба понимали, что дискуссия происходила лишь для того, чтобы скрасить поездку от станции. Они прибыли в место, куда не добираются отслеживающие куки-файлы, где невидимые соглядатаи не в состоянии дистанционно включить микрофоны и камеры в коммуникационных устройствах, в место, извечная безликость которого составляла суть его существования, а не объявляла о своем расположении во всемирной сети, вызывая тем самым байесов каскад сбора данных, самоусиливающихся поведенческих моделей и персонализированных новостей, и где наконец-то можно было прекратить обсуждение того, какая версия вымирания им грозит, чтобы перейти к выяснению настоящей причины, по которой они здесь оказались.

Они отправились прямиком в спальню, не распаковывая вещей и обойдясь без обзорной экскурсии по дому, что помогло Оливии отвязаться от мыслей либо о смущенной неловкости, либо о бурной страсти, которые мучили ее с тех самых пор, как она приняла приглашение Фрэнсиса. Однако же чего Оливия не представляла, равно как и обоев в широкую небесно-голубую и кремовую полоску и обшарпанного вязового бруса потолочных балок и оконных рам, так это глубины своего доверия к Фрэнсису, которое она к тому времени уже ощущала или ощутила спонтанно – сказать было трудно, поскольку их предыдущая встреча прошла в каком-то дурмане, превращавшем импульсивность в спонтанность, а хмельной угар – в судьбоносность.

В торжественном молчании Фрэнсис провел Оливию на второй этаж, где они вскоре разогнали остатки призрачной дымки, окружавшей их первый вечер в Оксфорде, и встретились лицом к лицу, глядя друг другу в глаза, не отвлекаясь ни на смущение, ни на фантазии, искренне улыбаясь наслаждению, которое они черпали друг в друге. А потом они лежали бок о бок, сплетенные, но безмолвные, не рассыпая попусту комплименты и уверения в обретенном блаженстве, потому что оба сознавали, что именно произошло; в этой сияющей тишине разум Оливии избавился от всех впечатлений, кроме осознания сияния и тишины. Они снова начали целоваться, как пловцы, которые, выйдя на обжигающий песок тропического пляжа, тут же передумали и снова вернулись в бушующий океан. Им нужно было столько сказать друг другу, что разговаривать было незачем. Слова попросту умножили бы отличительные признаки, уничтожаемые тем, что сейчас пронизывало и окружало их, как магнитное поле, заставляющее железные опилки складываться в очертания цветка.

Оливия приняла ванну и спустилась на кухню, где разговор возобновился. Толстые носки смягчали холодок неровных каменных плит под ногой. Фрэнсис заговорил сквозь пар, поднимавшийся от вареной картошки, откинутой в дуршлаг. Оливию впечатлила спокойная уверенность, с которой Фрэнсис занимался приготовлением ужина. Сама она готовила со смесью монотонности и паники, а трудясь над хорошо знакомым блюдом, не теряла уверенности, что у нее ничего не выйдет. Оливия смутно припомнила, что Стивен Пинкер в одном из своих внушительных томов провел различие между «контаминационной грамматикой» и «аналитической грамматикой», или что-то в этом роде. Кулинария и живопись, как ни странно, принадлежали к категории «контаминационных», а Оливия ни в том ни в другом не блистала.

– На этом предварительные приготовления окончены. – Фрэнсис высыпал отваренный картофель на сковороду, встряхнул ее, чтобы перемешать (контаминировать, в грамматическом смысле) картофель с оливковым маслом и розмарином, и поставил в духовку.

Он провел Оливию в гостиную, где они растянулись на большом диване и глядели на огонь, тлеющий в рассыпчатой груде пепла и угольков.

– Господи, как здесь хорошо, – вздохнула Оливия.

Еще нежась в ванне, она вспомнила о неизбежных порывах откровенности, сопровождающих всякую влюбленность, и решила признаться, что она – приемный ребенок, в отличие от ее брата Чарли, родного сына Мартина и Лиззи. Оливия вкратце изложила Фрэнсису основные факты и то, что приемные родители сообщили ей об этом в день ее шестнадцатилетия.

– Поэтому ты и решила стать биологом? – спросил он.

– Наверное, но я не сразу это поняла. Отец сдержался и не стал подвергать анализу мой выбор профильных школьных предметов: биология, химия и социология.

Фрэнсис рассмеялся и прижал ее к себе.

– Осознала это я только студенткой, – продолжила Оливия, – когда решила раз и навсегда опровергнуть постулат, что основным вкладом в формирование моей личности является генетическое наследие, переданное мне парой неизвестных.

Она не стала разыскивать свою биологическую мать, считая, что поиски посторонней женщины, отказавшейся от дочери, предают ее истинных родителей. С этим убеждением она рассталась лишь в двадцать шесть лет, когда у ее подруги родился ребенок. Оливии позволили подержать новорожденного, и она спонтанно ощутила всепоглощающую нежность, но мать, измученная родами, тут же потянулась к младенцу, чтобы успокоить и защитить его. У Оливии немедленно взыграло воображение, и она стала раздумывать о мотивах, вынудивших ее биологическую мать на такой поступок, поэтому в конце концов решила встретиться с той, кого, как выяснилось, звали Карен Хьюз.

В день встречи Оливия проснулась в холодном поту в четыре утра, в родительском доме, в том суеверном состоянии, когда все кажется метафорическим и многозначительным. Она хотела остаться дома, там, где жила в окружении любящей семьи, а не в доме, который мог бы быть ее родным домом в бессмысленном измерении прошедшего времени и условного наклонения. Из Белсайз-Парка она уехала слишком рано и, задумавшись в метро, проехала нужную станцию на целых две остановки, поэтому к дому Карен отправилась пешком, на ходу так часто посылая эсэмэски и названивая Люси и Чарли, что батарейка в ее стареньком мобильнике села. Надо было спросить у кого-нибудь дорогу, но не спрашивать же у этого типа со впалыми щеками, которого волочил переваливающийся бульдог на поводке. Серые высотки через дорогу, потемневшие от дождя, были так густо утыканы тарелками антенн, что напоминали щупальца осьминога. В центральном скверике с вытоптанной травой росли кусты, отторгавшие любые попытки вандализма не только своими зазубренными листьями, похожими на высунутые языки гаргулий, но и совершенством своей непревзойденной уродливости. Вдобавок два куста прибегли к дополнительной мере предосторожности и засохли. Оливии претило собственное отношение к непривычной окружающей действительности. Проклятая психотерапия не допускала случайных выбросов отрицательных эмоций. Смесь высотных зданий и ленточной застройки была характерна для многих районов Лондона, где доводилось бывать Оливии, но сейчас она проецировала свой страх встречи с матерью-предательницей на залитые дождем дома и на типа, выгуливающего собаку, а страх, что встреча пройдет ужасно, – на чахлые кусты.

Оливия рассказала Фрэнсису, что ее параноидальное состояние немного развеялось, когда дружелюбный прохожий объяснил, что Мафекинг-стрит – «вторая улица направо, там сразу видно», но, как только она приблизилась к повороту, все страхи вернулись. Она замедлила шаг. Какое отношение все это имеет к ней? Ее обуяло гнетущее, истерическое сопротивление. Вся генетическая информация, заключенная в резервуаре дома Карен, уже была вложена в саму Оливию. Внезапно ей захотелось повернуться и уйти, но входная дверь распахнулась, и на пороге появилась усталая добрая женщина с густыми седыми волосами, небрежно собранными в пучок, в старом свитере и джинсах.

Карен провела Оливию в крохотную гостиную, полную книг. Книги стояли на полках, лежали на столах и этажерках, стопками высились на полу у кресла. В комнате было сумрачно, только у кресла горела лампа да тускло сиял электрокамин с черными и оранжевыми поленьями, так явно фальшивыми, что в другом месте они выглядели бы китчем, однако здесь вся обстановка говорила о скудости средств и равнодушии к интерьерам. В первые неловкие минуты Карен налила чаю и предложила печенье, от которого Оливия отказалась. Как только Карен села в кресло, на колени ей запрыгнул трехцветный кот, и она начала его гладить – с выразительной поспешностью, отражавшей не столько требования кота, сколько ее собственное настроение.