Моя темная сторона (СИ) - Дженова Лайза

Потом Боб одевается, помогает мне облачиться в пижаму, и мы снова ложимся рядышком.

— Я скучаю по этому с тобой, — говорит он.

— И я.

— Как насчет свидания перед пылающим камином, когда я вернусь?

Я расплываюсь в улыбке и киваю. Боб смотрит на часы.

— Пора ехать. Хорошей тебе недели. Увидимся в субботу, — говорит он, целуя меня.

— Приезжай в пятницу.

— Я буду здесь первой пташкой субботнего утра.

— Возьми в пятницу выходной. Приезжай утром в пятницу.

— Не могу. Мне правда нужно поработать.

Но Боб сделал малюсенькую паузу перед словами, и я понимаю: в его броне появилась щель.

— Давай на пальцах, — предлагаю я.

Мы смотрим друг на друга долгую секунду, оба вспоминая, что случилось после нашей предыдущей игры.

— Ладно, — отвечает он и приводит меня в сидячее положение лицом к себе.

Мы оба поднимаем кулаки.

— Раз, два, три, старт! — командую я.

Бумага Боба оборачивает мой камень. Я проигрываю. Но Боб не радуется своей победе.

— Возьму полдня в пятницу. И приеду пораньше вечером, — говорит он.

Я тянусь к руке Боба, привлекаю его к себе и заключаю в крепкое однорукое объятие:

— Спасибо.

Он укладывает меня под толстое флисовое одеяло и нижнее стеганое.

— Тебе хорошо? — спрашивает он.

Еще не время спать, но я не против лечь пораньше. Я отсыпалась с тех пор, как вернулась домой из «Болдуина», по меньшей мере девять часов каждый день и час-другой дневной дремы, и мне это ужасно нравится. Впервые за многие годы, сколько себя помню, я не чувствую усталости, просыпаясь утром.

— Да. Пожалуйста, поезжай осторожно.

— Я осторожно.

— Я люблю тебя.

— И я тебя. Сладких снов.

Я слушаю, как Боб уходит, а потом смотрю, как лучи фар пробегают по стенам спальни, когда он трогается и уезжает. Сейчас больше восьми часов, но я различаю ветки и стволы кленов и сосен за окном, угольно-черные силуэты на бархатно-синем небе. Должно быть, сегодня яркая луна. Сомневаюсь, что во всем Кортленде найдется хоть один фонарь.

Боб оставил дверь спальни приоткрытой — возможно, чтобы мама могла услышать, если мне понадобится помощь. Свет пламени, все еще горящего в камине, пляшет в щели. Я слушаю щелканье и потрескивание дров, уплывая в серые тени сна.

Глава 25

Сейчас утро понедельника, и моя мать убирает посуду после завтрака. Я завтракала овсянкой с кленовым сиропом и клубникой и латте, а дети и мама ели омлет, бекон, английские маффины, запивая апельсиновым соком. Моя мать твердо уверена в необходимости горячего плотного завтрака, что для меня новость. Я выросла на шоколадных хлопьях, печенье «Поп-тартс» и молочном «Гавайском пунше».

С тех пор как вернулась домой из «Болдуина», я многое узнала о своей матери. Она еще верит в молитву перед едой, что дома надо ходить в тапочках и носках, а не в туфлях или босиком, что все постиранное белье нужно гладить, включая полотенца и нижнее белье, что каждый должен проводить на воздухе по крайней мере пятнадцать минут в день независимо от погоды, что у детей слишком много «барахла» и они слишком много смотрят телевизор, что Боб — хороший парень, но «доработается до ранней могилы» и что у Бога есть план. За исключением навязчивой глажки, я соглашаюсь с ее представлениями и образом жизни (даже если сама я так не жила) и поражаюсь, насколько мы похожи.

Но во всем, что я узнаю о матери, очень мало проявляется то, во что она верит в отношении меня, кроме веры, что мне нужна ее помощь. Я обнаруживаю, что сама хочу знать больше, и ищу какие-то намеки, не в силах спросить, как будто вернулась в начальные классы старшей школы и, неловко молча, пялюсь на затылок Шона Келли в «домашней комнате» и гадаю, нравлюсь ли я ему. Верит ли моя мать, что я хорошая женщина? Хорошая мать? Гордится ли она мной? Верит ли она, что я полностью выздоровею? Вот бы узнать.

И чем больше я узнаю, тем больше вопросов возникает, особенно о прошлом. Где была эта женщина во времена моего детства? Где были мои правила, горячая еда и выглаженная одежда? Интересно, знает ли она, сколько часов я провела с «Семейкой Брэди», сколько ужинов из бутербродов с колбасой и майонезом съела одна перед телевизором, без молитвы, пока она сидела, затворившись в своей комнате, а отец работал в ночную смену на пожарной станции? Почему ей было недостаточно меня? Вот бы узнать.

Прогноз погоды в Маунт-Кортленде сегодня утром обещает сильный ветер, и все подъемники закрыты. Хотя это и не должно отразиться на Чарли и Люси, которые катаются на трассах для новичков, мы решили сегодня залечь на дно и остаться дома. Я думала, что они захотят смотреть кино или играть в видеоигры, поскольку не занимались этим с пятницы, как мы уехали, но оба хотят пойти во двор поиграть.

— Лыжные костюмы, шапки, варежки, ботинки, — говорю я, пока они бегут наперегонки в прихожую.

— А где пляжные штуки? — вопит Чарли, имея в виду коробку с совками, ведерками и формочками, так же подходящими для игр в снегу, как и в песке.

— Все уже на улице, — кричит в ответ моя мать. — Чарли! Стой! Твои витамины!

Он шуршит и топает в комбинезоне и ботинках в кухню и послушно глотает свою концерту.

— Молодец. Беги теперь, — говорит мама.

Мы смотрим на них в венецианское окно. Люси, нацепившая поверх куртки, как рюкзак, крылышки феи, одни из множества, собирает палочки в красное ведерко. Чарли отбегает ближе к лесу и начинает кататься по снегу. Тем временем Линус бродит вокруг кофейного столика в гостиной, все еще в длинной пижаме, сталкивая и раздвигая магнитные вагончики.

— Я на несколько минут вынесу Линуса на улицу подышать свежим воздухом, — говорит мать.

— Спасибо.

Она садится в кресло рядом со мной, справа от меня — ее любимая позиция, чтобы я точно ее видела. Берет кружку с травяным чаем и открывает журнал «Пипл». Передо мной вчерашняя «Нью-Йорк таймс». Я ищу страницу С5 с продолжением статьи, которую начала читать вчера на первой странице, — про затраты на Афганскую войну, — и не могу ее найти.

— Я знаю, что у тебя пунктик на воскресной «Таймс», но есть более простые пути узнавать новости и тренироваться читать.

— Но ты же не имеешь в виду, что журнал «Пипл» — это новости?

— Я просто говорю. За сегодня ты могла бы прочитать его целиком.

Она не понимает. Дело не в том, чтобы читать что попало или найти легкий путь. Дело в том, что я читаю обычно, в нормальном состоянии. Чтение воскресной «Таймс» — способ вернуть прежнюю жизнь.

— Но из газеты ты же ничего не узнаешь об Анджелине Джоли, — глупо ухмыляясь, говорит мать.

— Как-нибудь переживу, — отвечаю я.

Все еще улыбаясь своей маленькой шутке, мать открывает прозрачную пластиковую таблетницу, высыпает в ладонь кучку белых и желтых пилюль и глотает их по очереди, запивая каждую глотком чая.

— Это для чего? — спрашиваю я.

— Это? — переспрашивает она, встряхивая таблетницу. — Это мои витамины.

Я жду дальнейших объяснений.

— Это мои таблетки счастья. Антидепрессанты.

— А…

— Без них я — не я.

За все это время мне ни разу не пришло в голову, что у матери могла быть клиническая депрессия. Мы с отцом говорили друг другу и всем, кто спрашивал, что она все еще горюет, или занята на работе, или плохо себя чувствует сегодня, но никогда не произносили слово «депрессия». Я думала, что отсутствие интереса к тому, что осталось от ее семьи, ко мне, было ее собственным выбором. Впервые я обдумываю возможность иного расклада.

— Когда ты начала их принимать?

— Года три назад.

— Но почему ты не пошла к врачу раньше? — спрашиваю я, подозревая, что таблетки были ей нужны задолго до этого шага.

— Мы с твоим отцом об этом никогда не думали. Наше поколение не ходило к врачам из-за чувств. Обращались по поводу переломов, для операции или чтобы родить. Мы не верили в депрессию. Мы оба считали, что мне просто нужно время, чтобы погоревать, а потом я смогу нацепить на лицо улыбку и продолжать жить как прежде.