Не слушай море - Мельцер Саша

За пределами гаража-автосервиса нас сразу обдало холодом. Мороз больно цапнул за щеки. У Крис они сразу разрумянились, покраснели, а на темных длинных ресницах осел иней. Она переминалась с ноги на ногу и тяжело дышала, а изо рта у нее вырывался пар. Теперь стало совсем холодно. Я застегнул куртку до самого горла, но и это меня не спасало от промозглого климата Морельска.

– Я настаиваю на том, чтобы рассказать все Витале, – внезапно выдала она, засунув ладошки в карманы пуховика.

– Сдурела?! – взвился я. – Да он в жизни не позволит мне в этом участвовать! В Москву отправит! И тогда все было зря!

– Он может помочь.

– Почему ты вообще решила, что он нам поверит? Мишель, блин, умеет убеждать. Скажет, что у нас шизофрения, что нам померещилось… Мало ли что еще он может!

– Ты чего так распалился? – Крис потерла наверняка замерзший нос. – У нас все равно нет идей. Нет выбора. А он верит, сам искал…

– Да в «Тайны Морельска» он верит! – окончательно вскипел я. – А как в реальной жизни столкнется с ними, так все, сдуется, как воздушный шарик! Он всегда бежал от проблем, любых!

– Я не хочу это слушать, – прошипела она, и я даже отшатнулся из-за такого необычного тона. Как у кошки, которой наступили на хвост. – Прекрати нести херню, именно он тебе про легенды рассказал, о крови рассказал…

– Отлично, ты с ним спелась! Я знал, что так будет, когда только узнал об этом вашем романчике! – рявкнул я. – Сам справлюсь, отвали, Крис!

Она сухо пожала плечами. Я даже удивился отсутствию острой реакции с ее стороны. Обычно Крис напоминала взрыв, ей только слово скажешь, она на него – двадцать. Но сейчас она стояла непоколебимая, смотрела на меня из-под упрямо нахмуренных бровей и не собиралась отступать. Даже кричать в ответ, кажется, не собиралась.

– Как знаешь, – бросила Кристина. – Твое дело. Только ты рационально думать, Родион, ни хера не умеешь. Нам нужен мозговой штурм, надо все обдумать и понять, как действовать дальше.

– Алиса…

– Да отцепись ты от этой Алисы! – взревела Крис. – Она толкнула тебя со скалы! Она с Мишелем заодно! Она тоже, скорее всего, сирена! Слепошарый придурок! Давай вали, спасай! Встретимся, когда всплывешь с морского дна!

Крис сплюнула мне под ноги, и я невольно отступил. Даже мороз перестал меня волновать. Я удивленно хлопал глазами, смотря на то, как резко Кристина развернулась, взмахнув капюшоном от пуховика, и пошла прочь. Она почти переходила на бег, а я так и остался стоять растерянным неподалеку от ее гаража.

Тревога становилась все сильнее. В груди до неприятного быстро колотилось сердце, я чувствовал его почти у горла. В кармане завибрировал телефон, я достал его дрожащей от холода рукой. Так не вовремя умела звонить только мать. Скинув звонок, я запихнул гаджет поглубже.

Домой от автосервиса можно было дойти двумя путями: через центральный проспект или по набережной. Второй был чуть дольше, но зимой там было меньше людей. Все старались держаться подальше от воды, потому что с моря дул сильнейший ветер, пробираясь даже под шапки с флисовым утеплителем. И, несмотря на то что шапки у меня не было в принципе, я все равно решил идти по набережной. Встретить лишних людей по дороге мне не хотелось.

Свернув в маленький проулок, я еще раз обернулся в поисках Крис. Но ее маленькая фигурка в объемном пуховике уже давным-давно скрылась за поворотом, оставляя меня сгорать от раздражения и мучиться чувством вины. Я должен был с ней договориться, а не вступать в конфликт.

Но делать было уже нечего: я брел по брусчатке, еле переставляя ноги. Она была скользкой от мокрого снега, и я даже два раза хватался за перила, чтобы не упасть. Зато людей вообще не было. Волны разбивались о камни с особой ожесточенностью, словно хотели проделать в них дыры. Их шум почти перекрывал гомон мыслей у меня в голове, и я постарался сосредоточиться на них. Вот волна набирала мощь, поднималась и через несколько секунд уже разбивалась о скалы и камни.

И внезапно море запело.

Завороженный, я остановился у перил, схватившись пальцами за скользкий, обледенелый металл. Пение было до того красивым, что своими переливами, тонкими мелизмами вынуждало меня вслушиваться в каждую ноту. Волны стихли, оставив только легкий, совсем слабый шлейф ветра.

Пение меня захватило. Оно звало в водные глубины, к скалам. Я перелез через перила. В теле появилась невиданная ловкость: камни, через которые пришлось пробираться к воде, я даже не заметил. Кроссовки скользили, но я по-паучьи ухватывался пальцами за другие камни рядом, удерживая баланс.

Нельзя было слушать море.

Я знал, но все равно шел к нему.

Ледяная волна намочила мои кроссовки, и я ступнями почувствовал весь холод. Кожу мгновенно закололо. Я стоял в море уже по щиколотку, шаг за шагом погружаясь глубже и глубже. Море становилось холоднее с каждой секундой. Но чем ниже становился градус, тем красивее звучало пение, доносившееся уже откуда-то совсем рядом. Померещилось мне или нет, я не знал, но я отчетливо слышал контратенор Мишеля. Тот самый, каким он пел «Ноктюрн» на отчетном концерте.

Я шел не останавливаясь, и еще через пару шагов вода была уже по пояс. Куртка начала намокать, и от этого становилось тяжелее. Гаджет снова зазвонил, но его вибрация не перебивала высокие музыкальные ноты, радовавшие уши. Еще несколько шагов, и он окончательно замолк, намоченный соленой водой и безвозвратно испорченный.

Воды стало по шею. Холод уже окутал все тело. Пальцы на руках покалывало, а голеностоп начинало сводить судорогой. Еще несколько шагов, и мне залило глаза. Попытавшись вдохнуть, я глотнул воды – воздух остался на поверхности. В отличие от меня: я стремительно шел ко дну, куда не пробивался свет.

Легкие обожгло огнем. Море стихло. Зря я его послушал.

Глава 17

Сквозь закрытые веки меня ослеплял яркий свет. Под собой я чувствовал жесткую поверхность, а голоса слышались будто вдалеке, на периферии сознания. Один тембр был знакомым, а второй я никогда не слышал. Только спустя несколько секунд я понял, что первым говорил мой отец. Но, видать, от волнения его голос осип до неузнаваемости.

– Пап… – позвал я.

У меня еле получилось разлепить губы – они склеились после долгого молчания, в уголках осталась слизь. В горле так пересохло, что у меня с трудом получалось ворочать языком. Даже простое «пап» далось с большим трудом: легкие болели, губы мгновенно закровили, а глаза не было сил открыть. Сознание то возвращалось, то уплывало прочь, опять погружая меня в темноту.

Я почувствовал теплое прикосновение к своей ладони и смог кое-как приоткрыть глаза. То, что так назойливо светило мне в лицо, оказалось медицинской гудящей лампой. Твердая поверхность подо мной – кушеткой, застеленной простыней. Только спустя несколько секунд я осознал, что нахожусь в больнице, а рядом со мной сидел отец.

– Господи, ну слава богу! – воскликнул он, положив руку мне на холодную щеку. Сухие пальцы обожгли теплом. – Ну ты меня и напугал, Родь… Зачем ты в это море-то полез? Холод! Минус пять на улице!

– Сирены, – слабо проблеял я. – Море пело… Я шел к нему…

Папа попытался встать, но я вцепился в его руку.

– Я знаю, кто сирена…

– Подожди. – Отец покачал головой. – К тебе друг пришел. Он в коридоре, я позову…

Ладонь отца пришлось выпустить. Пальцы все еще были совсем слабыми, холодными. Только сейчас я понял, что меня бил сильный озноб. Сверху меня укрыли толстым ватным одеялом, и казалось, что от этого мне тяжело дышать, хотелось его поскорее сбросить. Но от холода я только посильнее натянул одеяло до подбородка.

– Какой друг? – Слабо нахмурившись, я посмотрел на дверь, за которой скрылся отец.

Пока их не было, я сосредоточился на больничной палате. Кремовые стены отдавали серым, а на уровне глаз мелькали грязные пятна: ремонта, даже косметического, явно давно не было. Мой взгляд цеплялся за что угодно, я смотрел по сторонам, пытаясь не концентрироваться на собственном шатком состоянии. К горлу то и дело подкатывала тошнота, а легкие, спрятанные в грудной клетке, все еще обжигающе ныли. Иногда я задыхался и начинал судорожно хватать воздух ртом. Врач сказал отцу, что это последствия длительного пребывания в воде. Они планировали оставить меня в больнице еще на какое-то время – я слышал это сквозь пелену, пока лежал в полубессознательном состоянии.