Патриция Хайсмит - Мистер Рипли под водой

Цинтия презрительно усмехнулась и поставила свой стакан.

— Слушайте, Том, неужели вы думаете, я не знаю, что это вы убили Мёрчисона и избавились от него каким-то образом? Что... что Бернард бросился со скалы в Зальцбурге, что это его тело или останки вы представили, как тело Дерватта?

Том хранил молчание, безмолвно встретив ее ярость, по крайней мере в этот момент.

— Бернард умер из-за той отвратительной игры, которую вы затеяли, — продолжала она. — Подделки — это была ваша идея. Вы погубили его жизнь — и почти погубили мою. Но что вам беспокоиться, ведь для вас главное, чтобы продолжали появляться картины, подписанные Дерваттом?

Том закурил сигарету. Какой-то шутник у бара стучал пяткой по латунной перекладине и смеялся.

— Я никогда не заставлял Бернарда писать подделки, — сказал Том тихо, хотя его никто не мог услышать. — Это было бы мне не под силу, никто не смог бы его заставить, вы знаете это. Я почти не знал Бернарда, когда предложил ему этим заняться. Я спросил у Эда и Джеффа, знают ли они кого-нибудь, кто способен это сделать. — Том не был уверен, что так было на самом деле. Может быть, он напрямую обратился к Бернарду, поскольку живопись Бернарда, с которой Том был немного знаком, не слишком сильно отличалась по стилю от живописи Дерватта. Том продолжил: — Бернард был скорее другом Эда и Джеффа.

— Но вы поощряли все это. Вы рукоплескали!

Теперь Том рассердился. Цинтия только частично права. Ее женская логика пугала Тома. Как можно так решать вопрос?

— Бернард мог бросить в любое время, вы знаете, бросить писать подделки. Он любил Дерватта как художника. Вы должны забыть личное во всем этом — между Бернардом и Дерваттом. Я... Я искренне думаю, что Бернард в конце концов порвал бы с нами — даже очень скоро, как только начал писать подделки под Дерватта. — Том добавил убежденно: — Хотел бы я знать, кто сумел бы его остановить. — Уж точно не Цинтия, подумал он, ведь она с самого начала знала о подделках Бернарда, потому что они с Бернардом были очень близки, оба жили в Лондоне и собирались пожениться.

Цинтия промолчала и затянулась сигаретой. На мгновение ее щеки втянулись и запали, словно у мертвеца.

Том посмотрел на свой стакан с джином.

— Я знаю, Цинтия, как вы ко мне относитесь и что вас не интересует, насколько Притчард мне досаждает. Но что, если он заговорит о Бернарде? — Том снова понизил голос. — Вы думаете, это будет удар по мне? Абсурд!

Цинтия наконец взглянула на него.

— Бернард? Нет. Кто будет во всем этом упоминать Бернарда? Кто о нем вспомнит? Знал ли Мёрчисон его имя? Не думаю. И что в том, если даже знал? Мёрчисон мертв. Разве Притчард говорил о Бернарде?

— Мне нет, — сказал Том. Он наблюдал за последней красной каплей, текущей по стенке ее стакана, словно это было напоминанием, что их встреча подходит к концу. — Я закажу еще, если желаете.

— Нет, спасибо.

Том старался думать, и быстро думать. Жаль, что Цинтия знала — или просто была в этом убеждена, — что имя Бернарда Тафтса никогда не упоминалось в связи с подделками. Том назвал имя Бернарда Мёрчисону (как помнилось Тому), когда старался убедить Мёрчисона прекратить его расследование о подделках. Но, как сказала Цинтия, Мёрчисон мертв, потому что Том убил его через несколько секунд после этого разговора. Том едва ли мог взывать к желанию Цинтии — он допускал, что она имела такое желание, — не пятнать имя Бернарда, если его имя никогда не упоминалось в газетах. И все-таки он сделал попытку:

— Вы, конечно, не хотели бы, чтобы вытащили имя Бернарда — в том случае, если сумасшедший Притчард не уймется и от кого-нибудь его узнает.

— От кого? — спросила Цинтия. — От вас? Вы шутите?

— Нет! — Том понял, что она задала свой вопрос как угрозу. — Нет, — повторил он серьезно. — Фактически, совсем неважно... мне вдруг пришла в голову мысль, что произойдет, если имя Бернарда будет соединено с этой живописью? — Том прикусил нижнюю губу и взглянул на простую стеклянную пепельницу, которая напомнила ему такой же угнетающий разговор с Джанис Притчард в кафе, где пепельница была полна окурков, оставленных сидевшими до них посетителями.

— И что же? — Цинтия поставила на коленях сумочку и выпрямилась, собираясь уходить.

— То, что... Бернард со временем... в течение шести или семи лет? — пока он развивался и совершенствовался... стал Дерваттом.

— Вы мне не говорили об этом раньше? Или Джефф сказал мне то же самое? — На Цинтию это не произвело впечатления.

Том настаивал:

— Важнее вот что — не произойдет ли катастрофа, если обнаружится, что половина или даже больше продукции Дерватта принадлежит Бернарду Тафтсу? Разве его картины хуже? Я не говорю о ценности хороших подделок — в наши дни это не новость, скорее прихоть или даже новая индустрия. Я говорю о Бернарде как художнике, который развился от Дерватта — пошел дальше, я имею в виду.

Цинтия беспокойно пошевелилась, почти приподнялась.

— Вы, кажется, никогда не поймете — вы и Эд с Джеффом, — что Бернард был очень несчастен от того, чем он занимался. Это разлучило нас. Я... — Она покачала головой.

От стола за спиной у Тома снова донесся взрыв смеха. Как ему за полминуты доказать Цинтии, что Бернард не только любил, но и уважал свою работу, даже когда писал подделки? Как убедить Цинтию, что не было ничего позорного в том, что Бернард имитировал стиль Дерватта.

— У каждого художника своя судьба, — сказал Том. — У Бернарда своя. Я сделал все, что от меня зависело... чтобы он остался жив. Он был у меня дома, вы знаете, я разговаривал с ним — перед тем, как он поехал в Зальцбург. Бернард был в замешательстве, считал, что он изменяет Дерватту — каким-то образом. — Том облизнул губы и быстро выпил последний глоток из своего стакана. — Я сказал: «Очень хорошо, Бернард, брось подделки, но встряхнись, преодолей депрессию». Я надеялся, что он снова поговорит с вами, что вы оба снова будете вместе... — Том остановился.

Цинтия смотрела на него, приоткрыв рот.

— Том, вы самый злой человек, какого я когда-либо встречала. Или вы считаете, что это вызывает симпатию? Возможно, считаете.

— Нет. — Том встал, потому что Цинтия поднялась со стула, закидывая ремень сумочки на плечо.

Том следовал за ней, понимая, что она предпочла бы распрощаться с ним как можно скорее. Он знал (по адресу из телефонного справочника), что она может дойти пешком отсюда до своей квартиры, и был уверен, что она не захочет, чтобы он провожал ее до дома Том чувствовал, что она живет одна.

— До свидания, Том. Спасибо за угощение, — сказала Цинтия, когда они вышли.

— Не стоит, — ответил Том.

Он остался один на Кингс-роуд. Том обернулся и снова увидел высокую фигуру Цинтии в бежевом свитере, мелькающую за спинами прохожих. Почему он не задал ей больше вопросов? Что она имела в виду, когда утверждала, что не подстрекала Притчарда? Почему он не спросил ее прямо, есть ли у нее телефон Притчардов? Потому что Цинтия не ответила бы ему, подумал Том. Или Цинтия все-таки встречалась с миссис Мёрчисон?

13

Через несколько минут безуспешных попыток Том поймал такси. Он попросил водителя доставить его в район Ковент-Гарден и назвал адрес Эда. На часах было семь двадцать две. Перед его глазами мелькали то вывеска магазина под плоской крышей, то голубь, то такса на поводке, пересекающая Кингс-роуд. Таксист повернул и поехал в другом направлении. Том думал: если бы он спросил Цинтию, встречалась ли она с Притчардом, она могла бы ответить со своей кошачьей улыбкой: «Конечно нет. Зачем мне это надо?»

И это могло означать, что такой тип, как Притчард, действует по собственной инициативе, хотя она и предоставила ему кое-какие сведения, и потому он решил возненавидеть Тома Рипли.

Когда Том прибыл, ему приятно было обнаружить, что оба его приятеля на месте.

— Как прошел день? — спросил Эд. — Чем ты занимался? Кроме того, что купил мне этот красивый халат. Я показал его Джеффу.

Они расположились в рабочей комнате Эда, где стояли стол и пишущая машинка, а также телефон.

— Ну, я... сегодня утром заглянул в Бакмастерскую галерею, поговорил с Ником. Он мне все больше нравится.

— Он неплохой парень, — сказал Эд, скорее механически, в своей английской манере.

— Прежде всего, Эд, нет ли для меня какого-нибудь сообщения? Я дал твой номер Элоизе, ты ведь знаешь.

— Нет, я проверил полпятого, как только пришел. Позвони Элоизе сейчас, если хочешь...

Том улыбнулся.

— В Касабланку? В этот час?

Но Том немного беспокоился, думая о Мекнесе или, возможно, Марракеше, удаленных от моря городах, которые вызывали в его воображении видения пустыни, далеких горизонтов, верблюдов, легко шагающих по песку. В то же время, как считал Том, в пустыне людей одолевает слабость, которая вызвана неотвратимой силой зыбучих песков. Том прищурился.