Иегудит Кацир - А облака плывут, плывут... Сухопутные маяки

— Как дела у Офера, Хаи, Бени и Йонатана?

— Спасибо, у них все нормально, — ответил Реувен, удивившись, что она помнит их имена. Ведь никого из них она не знала. Юдит сказала, что слышала про Эммануэллу, выразила Реувену свои соболезнования и извинилась за то, что не пришла на похороны. «Была в этом время в Брюсселе, — объяснила она и, покачав головой, добавила: — Бедная девочка». Реувен вспомнил кассету, которую смотрел у Офера, и сердце его болезненно сжалось. Ему очень хотелось спросить Юдит про ту субботу, тридцать лет назад, но спрашивать прямо сейчас было неудобно, и он решил немного подождать. Юдит печально улыбнулась и сказала:

— Из всей нашей компании остались теперь только мы с тобой.

— Да, — кивнул он, — только мы с тобой.

Он рассказал ей про телефильм, над которым работал Офер. — Когда я был в Марокко, я не думал, что делаю что-то особенное. Мне даже в голову не приходило, что когда-нибудь мой сын будет снимать про это фильм.

— Пусть приходит ко мне, — сказала Юдит. — Я расскажу ему много интересных историй.

Реувен спросил, бывает ли она в Марокко, и показал рукой на посуду и другие вещи на полках. Юдит засмеялась.

— Я езжу туда по нескольку раз в год. Только теперь уже не как любовница-блондинка, на которую все смотрят косо, а как богатая иностранка с толстым кошельком. — Она рассказала ему о переменах, произошедших в Марокко, затем взглянула на часы и спросила: — Слушай, а ты уже обедал?

— Нет, — ответил Реувен. И хотя он очень хотел есть, зачем-то добавил: — Но я совсем не голоден.

— Знаешь что, — сказала Юдит, — пойдем-ка с тобой в порт. Поедим хорошей рыбы и напьемся. В память о прошлом.

— А может, не стоит? — смущенно пробормотал Реувен, не привыкший тратить деньги на рестораны. Юдит посмотрела на него с упреком:

— Ты мой гость. Не обижай меня.

Они вышли на улицу. Юдит заперла железную дверь, и они тронулись в путь. Миновали площадку, выложенную плиткой, спустились по нескольким крутым лестницам на «улицу Знаков зодиака», затем прошли через узенькую арку и вышли к порту. В ресторане Юдит предложила ему сесть за столик, стоявший прямо у воды. Неподалеку от них покачивались на волнах рыбацкие лодки. Реувен сел напротив Юдит и подумал: «Господи, как же давно я не был в ресторане. Тем более не с женой. И как хорошо, что можно говорить по-французски». Молодой араб-официант поздоровался с Юдит как со старой знакомой, быстро накрыл на стол и порекомендовал заказать морского окуня.

— Только что из моря, — сказал он. — Еще час назад дышал. Очень полезен для сердца, и никакого холестерина.

Юдит заказала хумус, несколько салатов, окуня и бутылку «шардонне». Официант принял заказ и ушел.

— Видал? — засмеялась Юдит. — Как увидел двух стариков, так сразу про сердце заговорил. Их тут так обучают. Но кто скажет нам, что делать со склерозом сосудов души, которая в нашем возрасте уже не получает достаточно кислорода, атрофируется, утрачивает интерес к жизни и людям, и главным удовольствием для нее становятся еда и питье?

Реувен посмотрел на нее и неуверенно спросил:

— А тебе не хотелось уехать из Израиля и вернуться обратно в Брюссель?

Юдит наклонилась к нему и прошептала с сильным французским акцентом:

— Ради Израиля я отказалась от бельгийской короны.

Они рассмеялись. Потом Реувен посерьезнел и сказал, что после убийства Рабина он живет как во сне.

— Все ведут себя так, будто ничего не случилось, и делают вид, что психически здоровы, но, по-моему, на самом деле мы все тяжело больны, и жить с каждым днем становится все противнее. Как мы до этого докатились? Никак не могу понять.

Тем временем официант вернулся с подносом, расставил на столе тарелки с питами, соленьями, хумусом и восточными салатами, затем торжественно открыл бутылку вина и налил Реувену немного на пробу. На вкус вино было приятное, но сказать наверняка, хорошее оно или нет, Реувен не мог и испугался, что Юдит это заметит. Чтобы скрыть свое замешательство, он одобрительно кивнул официанту головой, и тот, стараясь не пролить ни капли, налил им полные бокалы. Бутылка у него в руках вращалась, как булава в руках жонглера. Юдит и Реувен посмотрели друг на друга, как два ветерана войны, улыбнулись и чокнулись. Юдит окунула кусочек питы в хумус и сказала:

— А знаешь, убийство Рабина напоминает мне чем-то танахический эпос или шекспировскую трагедию. Любимый Богом и народом рыжий король с красивыми глазами, прославленный полководец и миротворец, посылает одного из своих лучших офицеров командовать операцией по освобождению пленных. Операция заканчивается грандиозным успехом. Пленные спасены и возвращаются домой, однако офицер героически погибает в бою и становится легендой. Его младший брат, натура мелочная и жаждущая власти, пользуясь славой брата-героя, окружает себя злобными советниками и коррумпированными жрецами и при каждой возможности обливает короля грязью. Парень с больной душой слышит клевету на короля, воображает, что он — спаситель нации, подстерегает короля и, когда тот спускается с трибуны после успешно проведенного митинга, стреляет в него. Король умирает, народ скорбит о нем, но вскоре выбирает в правители брата, жаждущего власти, вместе с его советниками и продажными жрецами[67].

Реувен улыбнулся.

— По-моему, — сказал он, — образ короля получился у тебя немного идеализированным. Хорошо еще, что ты не назвала его царем Давидом.

Юдит посмотрела куда-то в пространство поверх его головы и сказала:

— Знаешь, недавно мне приснился город, жители которого одеваются в тряпье. Как в фильме «Водный мир». Не видел? Ну, не важно. В общем, всех детей они воспитывают вместе, учат их танцевать голышом и используют для сексуальных нужд. Когда дети не слушаются, их бьют, а когда они немного подрастают, их заставляют играть в войну, затем отправляют воевать с детьми из соседнего города, потом приносят в жертву богам, жарят и съедают. Если кому-то из детей удается остаться в живых и вырасти, они рожают новых детей, и так до бесконечности. И никто не может ничего с этим сделать, потому что таков закон и потому что никакой другой жизни они не знают. Я проснулась в холодном поту. Сердце колотится как бешеное, ужас. Так всю ночь и проплакала. — В глазах у нее показались слезы. Она смахнула их рукой, отхлебнула вина и продолжала: — Когда мы поженились, Эмиль сказал, что не хочет иметь детей. Дым крематориев, говорит, еще окончательно не рассеялся. Пусть, говорит, человечество сначала очистится от скверны, и только потом оно будет достойно новых детей. Что я могла ему сказать? Ведь мой отец — немец. Лишь через много лет он сдался на мои уговоры и согласился, но было уже поздно. Тогда я уже родить не могла. — Она допила свой бокал, налила новый и выпила до дна. По ее морщинистому лицу текли слезы цвета белого вина. К горлу Реувена подкатил комок, и он не знал, что сказать. Он был поражен ее беззаветной преданностью Эмилю, который, оказывается, был с нею так жесток. Он взял ее руку в свою и нежно сжал. Ему очень хотелось спросить ее, вышла ли она замуж вторично и нет ли у нее кого-нибудь сейчас, но решил, что задавать ей такие вопросы глупо: ответ был ясен заранее. Юдит встряхнулась, вытерла лицо бумажной салфеткой, улыбнулась и сказала: — Ладно, расскажи лучше о себе.

Ему страшно хотелось спросить ее наконец о той далекой субботе в Герцлии, но вместо этого он поковырял вилкой рыбу на тарелке и неожиданно для самого себя, не веря, что он это говорит, выпалил:

— Меня уволили из Гистадрута. Через несколько недель я буду пенсионером.

— Н-да, — сказала Юдит, помолчав. — Судя по тому, что пишут в газетах, Гистадрут — это издыхающий кит. А все эти красивые слова — приватизация, безработица, экономическое оздоровление, экономический спад — всего лишь пустые фразы, изобретенные теми, кто сидит наверху, чтобы замаскировать страдания тех, кто сидит внизу. Ну, что собираешься делать?

— Не знаю, — ответил Реувен. — Юридический советник сказал: «Займись домом, семьей», — но знаешь, я ведь никогда не умел заниматься семьей. Ни первой, ни второй. Все бежал куда-то, бежал, бежал — и никуда не прибежал. Эмиль был прав. Я никогда не умел играть в эту игру. Семью забросил, на личную жизнь наплевал. А ради чего? На самом деле игра не стоила свеч.

— Но как вообще можно отделить личное от неличного? — спросила Юдит после короткого молчания. — Ведь для нашего поколения все было личное. И потом ведь, еще не все потеряно. У тебя есть жена, маленький ребенок…

Реувен горько усмехнулся:

— Этому маленькому ребенку уже четырнадцать лет, и отец ему больше не нужен. Тем более отец-старик.

— Нужен, — сказала Юдит. — Отец в любом возрасте нужен.

Реувен колебался, стоит ли рассказать ей про Офера. С одной стороны, ему очень хотелось поделиться с ней своими сомнениями и переживаниями относительно сына, но с другой — чем она могла его утешить? Нет, этот камень ему придется тащить одному. И он стал рассказывать Юдит про жену. О том, как самоотверженно она работает в отделе соцобеспечения мэрии, о том, как неустанно помогает семьям репатриантов из бывшего Советского Союза, и о том, как изо всех сил старается, Чтобы у них в доме все было как у людей.