Иегудит Кацир - А облака плывут, плывут... Сухопутные маяки

— Как тебя зовут? — Голос у нее оказался неожиданно низким.

— Меня зовут Реувен, — ответил он. — Как старшего сына Яакова в Торе.

Девочка улыбнулась и вдруг радостно залопотала:

— Реувен-Шимон-Леви-Егуда-Звулун-Иссахар-Дан-Гад-Ашер-Нафтали-Йосеф-Биньямин[64].

— Молодец, — сказал Реувен, улыбнувшись ей в ответ, — очень хорошо. — И почему-то вспомнил Абу-Джалаля и его сына. Сердце его сжалось. — Ну что ж, мне пора. — Он встал с камня, помахал ей на прощанье рукой и тронулся в путь, но, пройдя несколько шагов, снова услышал за спиной ее низкий голос:

— Малька. Меня зовут Малька.

Реувен оглянулся, еще раз ей улыбнулся и зашагал по набережной большими быстрыми шагами. Пройдя мимо музея «Эцеля»[65], построенного из стекла и бетона, он свернул на улицу, ведущую в Яффо, и вскоре увидел башню с часами. Часы показывали без десяти два, и Реувен понял, что они стоят. Над площадью были натянуты веревки с пластмассовыми треугольными бело-голубыми флажками, трепыхавшимися на ветру, и Реувен подумал, что, наверное, их повесили к Дню независимости и забыли снять. Как будто кто-то очень хотел остановить время и продлить праздник. Он свернул на круто уходящую вверх улицу Ефет и пошел мимо рыбных лавок. Вывеска на одной из них его насмешила: «За рыбака не волнуйся. Лучше рыбу купи». Дальше шел ряд обувных магазинов, а за ними — пекарня «Абу-Лафия». Запах свежей выпечки пробудил в нем аппетит, и ему страшно захотелось съесть булку, посыпанную кунжутными зернами. Ведь кроме сандвича, купленного утром на лотке возле «Габимы», он за весь день ничего не съел. Однако козле пекарни выстроилась очередь, и ему очень не хотелось в ней стоять. «Ладно, потерплю, — подумал он. — Я ведь даже не дошел до района галерей. Надо торопиться». Пройдя еще какое-то расстояние, Реувен увидел уходящую вправо узкую улицу Жемчужин. По ней он дошел до стоянки машин на улице Ювелиров. Чуть выше начинался парк с лужайками и финиковыми пальмами, а неподалеку возвышалась восстановленная реставраторами стена старого Яффо. По пути ему попалась синяя дверь в форме арки. Она вся утопала в зелени, а перед ней стояли горшки с кактусами, геранью и съедобными травами, источавшими приятный запах. Затем его внимание привлекла крашенная белой краской железная дверь с красной надписью: «Сообщение: можно перестать страдать!!!» «Интересно, — подумал Реувен, — кому именно адресовано это сообщение?» Наконец, пройдя еще несколько шагов, он вошел в крытый переулок и понял, что дошел до района галерей. На синей керамической вывеске значилось: «Улица Козерога». Улица спускалась под горку. Как называется галерея Юдит, Реувен не знал, но надеялся, что по названию сумеет угадать, и стал внимательно читать надписи. Он никак не мог вспомнить, кто именно рассказал ему, что у Юдит есть галерея. Помнил только, что это было много лет назад. Все переулочки носили астрологические имена — «улица Близнецов», «улица Тельца», «улица Льва», — и в какой-то момент Реувену показалось, что это как-то ужасно глупо, плутать здесь среди всех этих знаков зодиака, не зная толком, что он, собственно, ищет. «А если галереи Юдит уже давно не существует, а сама она вернулась в Брюссель? — подумал он вдруг. — В самом деле, что ей делать здесь одной — без мужа, без детей, без родственников? Израиль ведь не ее родина, а иврит не ее родной язык». Тем не менее он продолжал идти дальше, читая вывески и заглядывая в раскрытые двери. В некоторые из галерей он заходил. Делал вид, что хочет что-то купить, а сам тем временем искал глазами Юдит. Большинство галерей были на самом деле обычными сувенирными лавочками, рассчитанными на туристов, и выглядели заброшенными. Предметы иудаики пылились в стеклянных шкафах вперемежку с археологическими экспонатами и ювелирными украшениями, а хозяева — мужчины и женщины — сидели за антикварными столами и равнодушно смотрели в одну точку, словно уже давно перестали надеяться на то, что какой-нибудь турист забредет к ним и что-нибудь купит. Политическое положение в стране было сложным, экономика переживала спад, уровень туризма снизился, и на лицах у них было написано тихое и застарелое отчаяние. В одной из галерей Реувен увидел симпатичный шахматный набор. Сами шахматы были из слоновой кости, а доска складывалась в форме чемоданчика, обтянутого настоящей кожей. Похожие шахматы были у отца Эммануэллы, и Реувен решил, что, если они недорогие, он их обязательно купит. Он даже представил себе, как в следующую суббогу пойдет к Шломо Кнафо и они будут этими шахматами играть. «Шломо, — подумал он, — наверняка их оценит». Реувен потрогал кожу, понюхал ее и спросил продавца: «Сколько?» Продавец, колоритный тип с седой бородкой, в красном берете и круглых очках, посмотрел на него равнодушно и буркнул: «Четыреста долларов». Реувен думал, что шахматы стоят шекелей сто, ну в крайнем случае сто пятьдесят, и ему стало не по себе. «Спасибо», — пробормотал он и торопливо направился к выходу. «Это все из-за того, что туризм в упадке, — думал он, продолжая свой путь по переулку. — Поэтому и цены взлетели до небес». Свернув на «улицу Рыб», он остановился возле театра «Симта» и стал разглядывать фотографии из спектаклей в стеклянной витрине у входа. Судя по надписям под фотографиями, здесь играли «Падение» Камю, и он, не без ностальгической тоски, вспомнил маленькие театрики в Сен-Мишель и Сен-Жермен, где смотрел когда-то пьесы Кокто, Жене, Ионеско и Беккета, которые ставили и играли такие же молодые, как он сам тогда, парижские студенты. Актеры и актрисы на фотографиях под стеклом тоже были молодыми, и лица у них светились юношеским восторгом. «Надо бы почаще ходить в театр», — подумал Реувен и вспомнил, что у них с Хаей есть абонемент в хайфский драматический театр. Однако, когда он попытался вспомнить, какие спектакли он там в последние годы смотрел, то в памяти всплыл один-единственный — «Смерть агента», с Йоси Ядином и Орной Порат в главных ролях. На этом спектакле он почему-то не заснул, и представление произвело на него сильное впечатление. Впрочем, за давностью он никак не мог вспомнить, с кем его смотрел — с Эммануэллой или с Хаей.

Ни в одной из галерей на «улице Рыб» Юдит тоже не оказалось. Дойдя до конца улицы, Реувен развернулся на сто восемьдесят градусов, прошел несколько шагов в обратном направлении, свернул направо на «улицу Овена», дошел по ней до «улицы Водолея» и вдруг увидел изысканную керамическую вывеску, на которой было написано: «Галерея Марракеш». Сердце у него учащенно забилось, и он вошел внутрь. В галерее было пусто. За антикварным столом стоял обитый красным бархатом резной стул с высокой спинкой. На стеллажах располагались стандартные предметы иудаики — серебряные ханукальные подсвечники, мезузы, указки для чтения Торы, бутылочки для благовоний — и восточная посуда: супницы с резными крышками, покрытыми синими и золотыми полосами, тазы, расписные чаши, круглые медные подносы, серебряные и медные кувшины, украшенные фигурками людей и животных. Такую посуду Реувен видел во множестве на рынках Касабланки и Марракеша. На одной из стен висели серебряные, медные и керамические амулеты в форме ладони. Были здесь и два набора шахмат, причем один точно такой же, какой он видел в предыдущей галерее. Его очень удивило, что владелец галереи оставил весь этот товар без присмотра и ушел. Ведь пара пустяков войти, украсть что-нибудь и сбежать. И тут он услышал шум сливающейся в унитазе воды. Потом вода полилась уже из крана. Наконец дверь задней комнаты отворилась, и из нее вышла Юдит. Она очень растолстела, поседела и была страшно похожа на Симону Синьоре в фильме «Вся жизнь впереди». Она нисколько ему не удивилась, словно заранее знала, что он придет, спокойно посмотрела на него своими голубыми глазами, улыбнулась и сказала:

— Bonjour, Marceau. Comment allez-vous?

У Реувена отлегло от сердца.

— Très bien, — ответил он с улыбкой. — Je suis content de vous voir[66].

Она подошла к нему, приложилась к его щекам своими мягкими душистыми щеками и сказала уже на иврите:

— Присаживайся. Я принесу что-нибудь попить.

Реувен сел на одну из плетеных табуреток, а Юдит скрылась за дверью. Он услышал звук открывающейся дверцы холодильника, затем послышался шум льющейся воды и звон кубиков льда. После чего дверь открылась и появилась Юдит. В руках у нее был стеклянный кувшин холодного лимонада со льдом и мятой и два синих стакана. Поставив все это на стол, она разлила лимонад по стаканам и дала один из них Реувену. Он осушил свой стакан залпом и только тогда понял, как хотел пить. Лимонад был вкусный. Юдит налила ему второй стакан, села на резной королевский стул и спросила по-французски:

— Как дела у Офера, Хаи, Бени и Йонатана?

— Спасибо, у них все нормально, — ответил Реувен, удивившись, что она помнит их имена. Ведь никого из них она не знала. Юдит сказала, что слышала про Эммануэллу, выразила Реувену свои соболезнования и извинилась за то, что не пришла на похороны. «Была в этом время в Брюсселе, — объяснила она и, покачав головой, добавила: — Бедная девочка». Реувен вспомнил кассету, которую смотрел у Офера, и сердце его болезненно сжалось. Ему очень хотелось спросить Юдит про ту субботу, тридцать лет назад, но спрашивать прямо сейчас было неудобно, и он решил немного подождать. Юдит печально улыбнулась и сказала: