Живые картины (сборник) - Барскова Полина Юрьевна

Моисей: Ты не видишь разве?

Тотя: Нет, чего-то не очень вижу.

Моисей: Ну ты дурочка! Ну вот, набережную, Петропавловку, шпиль в дымке, как солнце заходит, как в грузовике трупы повезли…

Тут на экране могут появляться самые яркие цветные изображения города блокадных художников – Бобышова, Глебовой…

Тотя: А интересно, наших из подвала забрали? Их тоже на труповозке повезут, интересно?

Моисей: Нет, Тотинька, по-моему, это не очень интересно… Вроде говорят, зачем их сейчас забирать? Зачем их трогать? Они лежат такие спокойные, холодные, красивые…

Тотя: Всё же это удивительно! Эта жопа Концевич там лежит рядом с Ираклием… Да если б ему при жизни сказали, с его-то вечными балеринками, красоточками… с кем ему здесь лежать придётся… Она ж и доносила ещё на нас, урод, она ж на нас на всех доносы писала – старая блядь!

Моисей (слабо смеётся): Тотик, я тебя снова оштрафую! Я тебе папирос завтра не дам, я тебе буду часами пересказывать взгляды Концевич о достижениях соцреализма…

Тотя: Ну уж! Я тебя тогда тоже оштрафую.

Моисей: Вот! Хорошо! Ты опять звучишь как маленькая разбойница – это хорошо!

Тотя: Нет больше маленькой разбойницы… Знаешь, старушка Ганзен, которая Андерсена с датского переводила, да, которая переводчица – она, говорят, тоже… Анна Павловна говорит – ещё в декабре… Говорят, всё свои книги жгла, чтобы согреться… И «Снежную королеву», должно быть, сожгла… Растопила! Возьми меня за руку, мальчик Кай. Подержи меня.

Моисей: Я и взять толком-то не смогу уже, деткин… Руки обмёрзли… Чего-то лопаются.

Тотя выпрастывает длинную, изящную, худую, сильную руку из тряпок и кладёт её на лицо Моисею.

Моисей: Тотя… Моя Тотя.

Молчат. Моисей продолжает читать:

Я не мог двинуться. Рыбий жир Тотя смешала перетопленный с таким и положила в портфель незаткнутую коптилку. Весь керосин расплескался и залил 5 пачек папирос. Мы бурчали друг на друга – бедный детишкин! Тоня прикорнула на топчане.

Вид больного детишкина разрывает сердце, а она не понимает, утешает меня, что у неё просто насморк.

В общем, было дно или потолок маразма! В первый раз вообще не очень поверилось, что выберемся…

Скажи мне… Скажи мне! Скажи мне, что всё будет хорошо!

Тотя лежит, свернувшись комочком, накрывшись с головой. Моисей сидит над ней и тихо, жалобно зовёт/просит/скулит: «Тотя!»

Моисей: Моя прекрасная Тотя, не найдётся ли у Вас зеркальца?

Тотя (ворчливо): А что, в Эрмитаже мало зеркал, мой тщеславный Муся?

Моисей: Было немало, но они ж все от бомбёжек вылетели. У тебя зеркальце есть?

Тотя: У меня зеркальца нет. Я уже два месяца на себя не смотрю. Я боюсь. Вот посмотрела один раз – mon Dieu! Лысая, чёрная, старая… Даже не то чтобы старая: вообще вне возраста… Такое, знаете ли, аллегорическое воплощение войны. Гойя.

Моисей (озабочен своим): Но мне очень-очень нужно зеркальце!

Тотя: Да всё же здесь осколками усыпано. Бери и смотри. Любуйся.

Моисей с трудом находит и подбирает осколок, пытается наловчиться так, чтобы разглядеть свой рот, но поскольку руки у него забинтованы, получается плохо.

Моисей: Тотя, подержи мне зеркальце! Ну вот – я так и думал! Уже третий зуб. Качается, стервец, сейчас выпадет. Будет ещё одна дыра-а-а! Как у Гостиного…

Тотя: Именно. Как на Пестеля, на месте булочной.

Моисей: И как на Надеждинской. Там ещё Людочка жила – Ваша подруга. Что с ней сталось?

Тотя: Ну, Моисей, откуда ж я знаю? Телефон отключили ещё когда… Никто ни о ком ничего не знает, знать не может и знать уже не хочет. Не знаю, что с моей Людочкой. А впрочем, знаешь что: подержи и мне зеркальце, Муся.

Моисей: Нет.

Тотя: Нет? Да!

Моисей направляет осколок то в одну, то в другую сторону от Тоти. При этом повсюду скачут зеркальные «зайчики».

Моисей: У тебя красивые глаза, у тебя красивый лоб, у тебя красивые волосы… Ты вся смешная, лукавая, золотая, ты светишься…

Тотя: Это правда?

Моисей (как будто внезапно уставая). Нет, любимая. Это не правда. У тебя красные дёсны – от цинги, коричневая кожа, вся в пятнах, глаза запали совсем, но ты – ты живая! Ты страшнее самой смерти, Тотя моя, но ты – ты живая, а это всё, что сейчас важно: выжить.

Тотя: У тебя злое, кривое зеркало! Зачем же нам теперь выживать – таким страшным? Мы уже даже друг на друга и смотреть не можем.

Моисей: Ну вот! А ведь Вы на меня, Тотя, насмотреться не могли! Всё подлизывались: мальчик мой, красавчик мой. Всему Ленинграду обо мне рассказывала. Ты помнишь, прошлым летом – в Комарово?

Тотя: О, я помню прошлым летом. Ты волочился за всеми эрмитажными кралями, и уж, конечно, за Лидочкой. Облизывался на них, как на греческие статуи. Ну а я всё ждала, когда же ты на меня уже посмотришь…

Моисей: Ну, они все себя и вели как греческие статуи, надо правду сказать. Никакого ко мне интереса… А уж Вы-то, Антонина Николаевна, зачем мне на Вас было смотреть? Это ж было ясно, что Вы меня на смех поднимите.

Тотя (удивлённо): Почему?

Моисей: Потому что Вы же надо всем насмехались, Тотя. У Вас был такой страшный огненный смех (пытается повторить, получается тускло, как лай) – ха-ха-ха!

Тотя (так же тускло вторит): Ха-ха-ха! Ты заметил, что в городе больше никто не смеётся. В блокаде смеха нет. В блокаде, согласно Адриану, смех снят… (В попытке оживления от ещё чуть теплящегося тщеславия.) Так, ладно, ну и как же ты осмелился на меня посмотреть?

Моисей: Я осмелился? Тотя, я осмелился, когда Вы мне рубашку, pardonnez-moi, уже расстёгивали…

Тотя: Нет, ну тогда ты на меня точно не смотрел – ты в ужасе отворачивался, девственный Моисей. А мне было так любопытно!

Моисей (возмущённо): Любопытно?

Тотя: Ты мне был любопытен – ты ведь в тот день один, один, осмелился на собрании спросить у мерзкой Концевич, является ли Рембрандт также троцкистом и формалистом, ну если все формалисты потом у него учились…

Моисей: Так любопытно, что ты пригласила меня в Комарово – чернику собирать.

Тотя: Ммм, как там тепло было, светло! Помнишь? Я соберу ягоды себе в ладонь… Потом тебе в рот… И всю ладонь тебе в рот, и ты ягоды языком мнёшь и мне ладонь лижешь… мнёшь одну за другой… и они лопаются… и сок течёт. Моисей, а почему ты так… ерзаешь? Сладость воспоминаний? Неужели? Ты же ко мне уже с декабря не притрагивался…

Моисей (резко): Нет, не неужели. («Незаметно» чешет капор забинтованной рукой.)

Тотя: Да что с тобой?.. А… Ты завшивел, любимый мой?

Моисей: Антонина Николаевна, в каком тоне Вы со мной разговариваете! Оставьте меня в покое!

Тотя: Господи, что ты – да ведь мы все вшивые. И у живых вши, и у мёртвых вши. Может, если что и объединяет блокадников – это самое. В Смольном от одного пухнут, у нас в подвале – от другого. Давай-ка, миленький, снимем твой капор и посмотрим.

Моисей: Тотя, не смей! Это… это крапивница!

Тотя: Моисей, Вы болван. Это не крапивница. Давай-ка я тебя разоблачу. (Игриво) Komm zu mir… (Моисей горестно мычит, не особо уже сопротивляясь.) Вот она, голубушка – так, давай я её сниму: тихо-тихо, ласково-ласково…

Моисей: Мерзость какая…

Тотя: Почему мерзость? Прозрачность и сгусток, посередине – пятнышко!

Моисей: Какая мерзость!

Тотя: А ты знаешь, мне кажется, блокадная вошь – это как бы и есть блокадная любовь.

Моисей: Как ты можешь так говорить? Это мерзко!

Тотя: Это – так. Она совсем слабая и совсем твёрдая. Ничто её не берет. А вот гниды – они совсем золотые. Как ягоды, как черника – вот я их снимала тогда, медленно-медленно, тихо-тихо, а ты на меня смотрел-смотрел. А я смотрела, как ты смотришь. (Тотя стоит над Моисеем и ищет у него в волосах. Они оба в маленьком, слабом шаре света.) Моисей, какой ты красивый! У тебя красивые волосы, красивый лоб, всё-всё. Всё.