Весна на Луне - Кисина Юлия Дмитриевна

— Товарищи, господа, предлагаю побеседовать с Гарибальди, чтобы выяснить, о чем думает Валентин Александрович на том свете. Так нам всем станет легче.

Тамарочка вся как-то сразу встрепенулась от радости. Несмотря на протесты моего папы и Ю. А., женщины настояли на том, что Ирина Андреевна должна соединиться с Гарибальди при помощи традиционного обряда сибирских шаманов. Уже и Ю. А. был втянут в эту нелепую игру, хотя глаза его смеялись. Мама принесла какую-то белую скатерть, когда произошло ужасное.

Вдруг мой папа встает и говорит:

— Дорогие женщины, я все-таки материалист.

Остальной смысл его речи сводился к тому, что вызывать Гарибальди в его доме охмелевшие бабы будут только через его труп. И тут разразился ужасный скандал. Моя мама назвала его эгоистом, Ирина Андреевна просто топала ногами и кричала, что он человек малообразованный, ограниченный и деспот, Леночка просто умоляла и теребила за пиджак, вопя: «Дядя Матвей, ну пожалуйста, ну в этом нет ничего противоестественного!» Я тоже тянула его за руку и прыгала вокруг, как гусыня. На самом деле в стихии скандала я чувствовала себя как саламандра в огне. А Ю. А. с налитыми кровью глазами бегал между всеми этими дамами и моим папой и, уговаривая всех немедленно успокоиться, не упускал возможности снова облапать всех за плечи, а то и за талии!

Вечер этот закончился тем, что все обиженно от нас ушли и случка не состоялась, а мои родители не разговаривали друг с другом до самого воскресенья.

Через несколько дней к нам явилась сияющая Тамарочка и рассказала о том, что сам Гарибальди делал ей комплименты, что соединялся он там, на том свете, с дядей Валей и что дядя Валя себя хорошо чувствует.

— Наконец он чувствует себя там свободным человеком, — добавила она.

Но потом было самое главное:

— Вы же знаете, что я выросла в детском доме. Я никогда не знала, кто мои родители. Всю жизнь я узнать хотела. И тут пришел этот итальянский революционер и говорит: «Тамара, родители твои умерли, но я скажу тебе, кто они. Мать твоя была немецкая подстилка, а ты — дочь фашиста». И я так обрадовалась, хотя и дочь фашиста. Зато были и у меня родители!

И Тамарочка опять разрыдалась.

— Успокойся, успокойся, Тамарочка. — Мама обнимала ее за плечи и до самой ночи рассказывала про нашу соседку Веру из сумасшедшего дома престарелых, так что под конец они решили, что Вера эта и была Тамарочкиной матерью, хотя доказать это было совершенно невозможно.

— И только мертвые это знают — кивала Тамарочка.

В тот вечер ушла от нас Тамарочка еще более счастливая.

Тогда в нашем дворе я стала заводить осторожные разговоры о том, что кроме нас существует еще какой-то невидимый мир, который нас пронизывает, управляет нашими желаниями, читает наши мысли и смотрит в будущее. К моему невероятному удивлению, все это с готовностью подтвердили. И даже парень с третьего этажа, которого я считала некомпетентным в таких вещах, с уверенностью сказал, что мы вовсе не умираем, а наоборот — только после смерти и начинается самое интересное.

В голове моей никак не укладывалось то, что, несмотря на свое могущество, духи позволяют отправлять свои родимые тела в Анатомический театр и выставлять их на потеху студентам, что они позволяют мальчишкам разорять кладбища и футболить по черепам. Что-то тут не клеилось. Зато теперь я очень хорошо ощущала их незримое присутствие.

— С кем ты там болтаешь? — спрашивала меня мама, в полной уверенности, что я нахожусь одна.

— Да так, разговариваю сама с собой.

На самом деле я с нетерпением ждала, когда духи подадут мне знак и я смогу поговорить с ними о главном: о том, как вырваться из нашего мира и попасть в другой — в тот, где я буду свободным и взрослым человеком. Но знаков они не подавали. Только иногда какой-нибудь чахлый заблудившийся в бетоне полтергейст хило стучал в стенку, и я отвечала ему пяткой. Тогда он замолкал.

Потом оказалось, что был это не полтергейст, а соседка, которая тоже принимала мой стук за сигналы духов, но все это в счет не шло, а настоящая встреча — я знала — еще впереди. Поэтому я прислушивалась.

Эти томительные ожидания знаков оттуда терзали меня и чуть не прикончили однажды в сумерках, когда мне показалось, что встреча уже близка. Тогда я вдруг стала безжизненным телом, приводимым в движение одним лишь лихорадочным возбуждением.

Иногда я блуждала в вакууме, проходя километры в поисках голосов, и тогда город как будто исчезал, плавясь в моем ледяном мозгу. Тогда я еще не знала, чем закончится мое новое увлечение, но судьба грозно катилась мне навстречу.

«Всему на свете приходит конец» — эта фраза всегда застревала у меня в горле, и сознание конца было так же непостижимо, как сознание вечности. А раз всему приходит конец, пришел конец и нашему знаменитому футбольному блату! Произошло это из-за того, что дядя Володя, о котором вот уже несколько месяцев как никто не слыхал, решил совершить подвиг.

В то время по всей стране строили памятники. В столицах стояли большие писатели, а в разных маленьких городах — писатели поменьше. И были они страшно величественные, эти писатели, какие-то черные и древнегреческие. Считалось, что это очень красиво и что у нас все как в древности, то есть развитая цивилизация! А в совсем малюсеньких деревнях стояли памятники великим героям Отечественной войны, которая называлась ВОВ. Приедешь в какую-нибудь деревню — и сразу видишь памятник герою, запечатленному в момент главного события своей жизни — в момент смерти. Фотография в камне! Летит этот герой в преисподнюю, а вокруг ревут снаряды и свистят бомбы — и, конечно же, дым. Но дым в камне не изображался. А вокруг люди гуляют такие довольные, розовощекие, даже девушки гуляют с курсантами. И вообще, поверить в то, что так оно и было, совсем непросто. А туда, куда этот герой летит, мне и самой хочется заглянуть, потому что летит он вперед, в будущее. Или еще были памятники разных тачанок с конями. И рвались эти кони вперед, и был ветер, и гривы их развевались на этом воображаемом ветру. В некоторых деревнях стояли солдаты, которые идут в атаку, например, со штыками. Иногда были солдат и матрос вместе, в обнимку, как муж и жена. А в самых бедных, микроскопических деревушках стояли только отполированные доски, зато из самого настоящего итальянского мрамора, с золотыми буквами, из того самого, из которого высечены все древнегреческие скульптуры. Мрамор этот был страшно дорогой. Привозили его из самой Каррары еще в конце прошлого века помещики-рабовладельцы себе на могилы. Еще были черный мрамор, и гранит, и отечественные уральские глыбы. А еще был мрамор из рейхсканцелярии Гитлера, который вывезли наши победители из освобожденного Берлина.

А дядя Володя — он был очень изобретательный человек, и он придумал с этими памятниками одну невероятную вещь!

В тот вечер, когда произошел этот разговор, он впервые принес камчатского краба! Родители долго прыгали вокруг этого несчастного краба, а мне его было жалко, хотя на вкус он и был очень даже особенный. Мой дядя во всех направлениях отпускал антисоветские шутки, а папа нервничал и ожидал, что сейчас постучат в дверь. И наконец дядя Володя раскрыл свой план:

— Завтра уезжаю в Черниговскую область за мрамором. Собираюсь разобрать самый уродливый на свете памятник героям Великой Отечественной войны. Можно сказать, памятник этот до того уродливый, что герои бы обиделись. Они бы возмутились — за что мы умирали? За это уродство? Мрамор — продам. Будет мрамор — будут омары, будет горбуша!

Тут он поднял тост за героев войны, а в заключение сказал:

— Они уже все равно мертвые, эти герои, и если это воровство, пускай поразит меня гром! Но это не воровство, и верну я им все сполна. А теперь надо позаботиться о живых!

Понятное дело, эти слова я приняла тогда на собственный счет и была убеждена, что речь идет о заботе обо мне и вообще о детях! И в этот момент меня выгнали из комнаты, как будто говорили они, взрослые, о чем-тo особо запретном.