Джон Уэйн - Зима в горах

С рассеянным (внешне) видом, предпринимая титанические (внутренне) усилия, Роджер взял кружку пива и пошел с ней в уголок. Некоторое время он сидел и потягивал пиво, погруженный в свое занятие. Но по мере того как помещение заполнялось клиентами, пришедшими выпить в обеденный перерыв, ему было все труднее сосредоточиться. В ушах его звучали взрывы смеха; волны валлийского языка захлестывали его; едва он начинал что-то понимать, как смысл тут же ускользал от него, дразня, совсем как Беверли; он уже почти понимал, но информации было столько, что он не в состоянии был ее переварить. Наконец, привлеченный шумом, он оторвался от газеты и посмотрел вокруг. Шум исходил от группы, стоявшей возле стойки. Особенно шумели двое: один — в шерстяной вязаной шапочке, худой, подвижный, с живыми чертами лица — говорил, не закрывая рта, и все время вертел головой; другой — приземистый, лысый, с редкими зубами — почти непрерывно хохотал, лишь время от времени вставляя словечко хриплым и в то же время довольно высоким голосом. Роджер смотрел на них как зачарованный: это было, пожалуй, не хуже газеты. Человек в шерстяной шапочке рассказывал какую-то историю, со множеством ужимок и жестов изображая по очереди каждое действующее лицо. Его коренастый лысый приятель подыгрывал ему, усиленно кивая и смеясь в соответствующих местах и как бы давая этим понять, что сам присутствовал при событии. Вокруг этой пары образовалось кольцо внимательных лиц — с одних не сбегала улыбка, другие хмурились, а затем тоже расплывались в улыбке, и взрывы смеха следовали за каждой новой небылицей. Хозяин, стоявший опершись локтями о бар, представлял собой фигуру, не менее достойную изучения. На лице его отражались все эмоции, которые рождал в нем рассказ — возмущение, сочувствие, восторг, безудержная веселость, — и всякий раз он так гримасничал, точно ему за это платили. Одно выражение сменялось другим, возникала очередная маска и сразу же уступала место новой. Валлиец? Лицо у него было длинное, кожа землистая, густые черные волосы росли от самых бровей; они буйной порослью покрывали голову, нехотя уступая пространство большим торчащим ушам, и останавливались в своем росте лишь внизу шеи, где на их пути непреодолимым барьером вставал воротник пиджака. В словоизвержении рассказчика наступила крошечная пауза, и хозяин вставил несколько слов. Роджер сразу заметил, что у него иное произношение, чем у остальных. В их речи преобладали гортанные звуки, в его же — плавные, носовые. Они лаяли, он пел. Может быть, он с юга Уэльса? Ну, если дело так пойдет, скоро Роджер будет в состоянии наглядно представить себе карту распространения наречий в этом увлекательнейшем для лингвиста уголке земли.

История, которую рассказывал человек в шерстяной шапочке, достигла своего апогея среди взрывов хриплого пронзительного смеха. Он с удовлетворением посмотрел вокруг, как смотрит актер, видя произведенное им впечатление. Опуская на стол пустую кружку, Роджер вдруг почувствовал, что смех заразил и его и рвется наружу из его утробы. И он захохотал, — да, громко захохотал над историей, которой даже не понял; тут он вдруг заметил, что толстый молодой человек с курчавыми каштановыми волосами, сидевший рядом с ним на скамье, говорит ему что-то.

— Da iawn’ wir[7], — давясь от смеха, произнес толстяк.

Роджер повернулся к нему и заморгал глазами. В чем дело, почему он ничего не понимает: ведь ухо его уже привыкло к валлийскому, и сейчас ему казалось непостижимым, что он ни слова не может разобрать. Наконец он смущенно улыбнулся и сказал:

— Видите ли, я не здешний. Не говорю по-валлийски.

Молодой человек недоуменно показал на газету:

— Вы же читаете.

— Просто пытаюсь разобрать кое-какие слова. Мне хочется научиться валлийскому.

— Ах вот как. — Молодой толстяк посмотрел на Роджера. Во взгляде его был невысказанный вопрос. «С чего это вдруг, ну-ка объясни, — казалось, говорил его взгляд, — если хочешь, конечно».

Роджеру ничего не хотелось объяснять, но он рад был возможности завязать беседу. Он не очень понимал, что за человек перед ним, из какой среды; на нем был потертый синий костюм, явно из магазина готового платья, причем сшитый вовсе не на такую комплекцию, отчего молодой человек выглядел в нем весьма комично, но глаза у него были большие и умные, а лоб под копной темно-каштановых кудрей — высокий. Роджеру, охваченному пылом исследователя, хотелось все знать о каждом, кого он встречал в этом странном, удивительном месте. Для начала разговора он кивнул в сторону рассказчика в шерстяной шапочке и сказал:

— Глядя на этого малого, я жалею, что не понимаю по-валлийски. Он тут всех довел до колик.

— Да, у Айво талант по этой части, — согласился молодой толстяк. — Прирожденный jongleur[8]. У него и его приятеля Гито — того, что покряжистей, — у материала для таких историй хоть отбавляй. Они разъезжают на грузовике по всему краю. Занимаются сбором металлолома. И заодно подбирают все сплетни.

Jongleur! Хм! Речь этого парня изобилует гортанными звуками, характерными для обитателей здешних мест, но в поисках le mot juste[9] он, видно, способен выйти за пределы своих рамок. Или они все тут такие?

— А мог бы — как его зовут? — Айво рассказать свою историю по-английски? — спросил Роджер.

— Английским он владеет неплохо, — отвечал его собеседник, тщательно взвешивая слова, — но для этой цели ему не хватило бы словарного запаса. Его рассказ звучал бы как пародия. К тому же из него ушел бы весь аромат уэльской земли.

— Давайте выпьем, — неожиданно предложил Роджер. Ему хотелось продлить беседу с этим человеком, который, видимо, умел ценить слово. — То есть, я хотел сказать, — поправился он, стремясь сгладить внезапность своего предложения, — я иду за новой кружкой, может, заодно наполнить и вашу?

Снова молодой толстяк бросил на него настороженный, вопрошающий, но отнюдь не враждебный взгляд.

— Что ж, спасибо. По-моему, у меня еще есть время выпить кружечку. Здешнего горького, пожалуйста.

Когда Роджер принес ему полную кружку, он улыбнулся и сказал:

— Меня зовут Мэдог.

Роджер поклонился.

— Роджер Фэрнивалл, — представился он. Произнесенное громко, его имя прозвучало здесь удивительно чужеродно. Комично и нелепо называться Роджером, да еще Фэрниваллом, там, где людей зовут Айво, или Гито, или Мэдог.

— Мэдог — это, конечно, мой поэтический псевдоним, — сказал молодой толстяк. — На карточке социального страхования значится «Хайвел Джонс». Но в Гвинеде поэты еще обладают одной привилегией: их знают по поэтическим псевдонимам.

— Какие же стихи вы пишете? — спросил Роджер, которому в самом деле захотелось это узнать.

— Эпические, — сказал Мэдог.

Эпические? Молодой толстяк в дешевеньком костюме клерка, сидящий рядом с ним в баре и потягивающий горькое пиво, пишет эпические стихи?!

— Я сейчас как раз на середине одной поэмы, — сказал Мэдог. — Она будет такая же длинная, как «Потерянный рай». Но я пишу, конечно, не белым стихом. Валлийский язык любит рифму. И даже смену размеров. Свободный переход от одного стиля к другому — словом, своеобразный коллаж.

— А у вашей поэмы уже есть название?

— «Гвилим чероки», — сказал Мэдог.

— Гвилим?..

— Чероки. Вы, конечно, знаете, что произошло с чероки?

— Ну, как сказать… не доподлинно.

— Доподлинно, — сказал Мэдог, сурово глядя в глаза Роджеру, — с ними произошло вот что. Когда европейские переселенцы прибыли в Северную Америку, они обнаружили, что индейцы живут по совершенно непонятным им законам. И тогда пришельцы стали безжалостно истреблять местное население, но некоторых обуяло стремление творить добро, и они решили перевоспитать индейцев на свой лад, превратить их в белых. Когда же выяснилось, что индейцы противятся благому намерению и предпочитают держаться собственных представлений о жизни, их принялись обзывать безмозглыми дикарями и истреблять еще безжалостнее. К примеру… вам не скучно?

— Нисколько. Мне всегда казалось очень…

— Возьмите владение землей, — продолжал Мэдог. — У индейцев никогда не было индивидуальных земельных наделов. Они владели землей коллективно, а белые завоеватели представляли себе владение землей лишь в виде разрозненных маленьких ферм, передаваемых по наследству от отца к сыну. Образцовым хозяином для них был европейский крестьянин. Индейцы же держались другой точки зрения, и белые завоеватели пришли к выводу, что они не способны достигнуть преуспеяния. Все так?

— Так.

— Ну вот, — сказал Мэдог и сделал большой глоток пива, — теперь мы подходим к чероки. Это был восприимчивый и умный народ. Белый человек говорил им о прогрессе, и они слушали. Это племя дальше всех других индейских племен продвинулось по пути белого человека. Они следовали всем его советам: обрабатывайте землю, продавайте то, что получаете с нее, приобщайтесь к нашим ценностям, и мы будем относиться к вам, как относимся друг к другу. И чероки все это выполнили. Они стали фермерами, и кузнецами, и ткачами, и прядильщиками. В начале девятнадцатого века они изобрели свой алфавит и даже стали выпускать газету. Она называлась «Феникс чероки». Но этот феникс так и не восстал из пепла. Он погиб в своем пылающем гнезде.