Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Заявление это, даже не дочитанное до конца, возымело действие отчаянного сигнала.
Как из развороченного муравейника ринулись на улицы толпы — к лавочкам, к палаткам, к бакалейным магазинам — скупать муку, сахар, керосин, соль, мыло, спички и все прочее, что можно унести враз.
Заведующие торговыми отделами, мокрые от пота и страха, кричали в телефоны, отбивали телеграммы: иссякли фонды, грузите товар, везите, везите, по политическим соображениям мы не можем оставаться с пустыми полками!
Милиционеры, напуганные не меньше толпы, пытались вразумлять, разгонять, расталкивать, но заявление ТАСС гудело бедственным сигналом и в них.
Пять дней приграничные местечки и городки насыщались бакалеей, которую везли и везли поезда, грузовики, фуры, чтобы, по политическим соображениям, не иссякали фонды.
К субботе очереди омельчали, люди утихомирились. Генерал армии Павлов приказал помочь местным властям из своих военных запасов.
— Миш… ну, ты там крутишься… Как же все-таки?..
Что ему сказать, Степе Федосееву? Но Степа будто сам испугался своего вопроса, насторожился: уместно ли встречать таким настроением товарища, прибывшего из штаба округа? Сдвинул серьезно брови, сказал, кашлянув:
— Конечно, той паники, как неделю назад, уже нет… Спали-то одетые… Сейчас бойцы раздеваются… Миш… Командира сорок четвертого полка майора Гаврилова будем обсуждать двадцать седьмого числа… Персональное дело… Паникер…
Михаил Суровцев молчал. В Четвертой армии паникеры— сам начальник отдела политпропаганды бригадный комиссар Рожков… Полковой комиссар Пименов — тоже паникер… Велено строго предупредить. Но у армии нет тылов. Нет и — все! Там, в расположении штаба, сейчас концерт, в Кобрине. (Михаил Суровцев глянул на часы, было уже одиннадцать.) А здесь, в Бресте, концерт артистов московской эстрады.
— Степа, — спросил Михаил Суровцев, — а ты почему не на концерте?
— Ребенка не с кем оставить. А без Лиды я никуда…
Федосеев истолковал вопрос по-своему: не нравится товарищу из штаба настроение капитана Федосеева. Надо выпутываться.
— Здесь — тихо, — твердо сказал Степа, пытаясь прочесть в глазах Михаила Суровцева, как быть и что говорить.
— А там?
— Там? Кто их знает… Может, у них там маневры все время…
— Ну и у нас завтра — маневры.
Федосеев не выдержал, придвинулся:
— Миш… Двести второй полк только закончил плановые стрельбы… Весь запас расстрелял… Миш… Ну — как же? Слышь? Там у них — тяжелые танки, из крепости видать, с костела… Как же наши тэ двадцать два? По воробьям? Точкисы тридцать восемь миллиметров? Сорокапятимиллиметровые против тяжелых?
Сказал и спохватился:
— Но, конечно, договор… В общем, пока тихо, конечно… Сандалов тебя в штаб сорок второй посадит, к Васильеву… Учения, конечно, проведем… Тут у нас дом в Пугачевске загорелся…
— Где это?
— За Муховцом… Красивое место, завтра увидишь.
— Потушили?
— Тушат… Да дом такой, что и тушить не надо.
— Отправляй, — вдруг жестко сказал Михаил Суровцев, — завтра же отправляй!
— А как Миша?! — подскочил Федосеев, вмиг сообразив: сказано о Лиде, и быстро-быстро — Миш, это же по партийной линии, как минимум… Миша! Все видят, все знают… Хозяйкин сын (обвел головою комнату) пропал куда-то, как в воду… Хозяйка тоже платы не требует, как ждет чего-то… Шкаф подарила: пользуйтесь, вешайте…
— Сын молодой?
— Призывной… Лет восемнадцать… Да не он один…
Лидочка внесла сковороду, поставила на стол, все так же виновато-застенчиво улыбаясь.
Федосеев:
— Вот Миша говорит — ехать тебе надо…
— Я бы поехала, Степа… Тебе неприятности будут…
— Ну, будут! — вдруг осерчал Федосеев. — Ну, будут! Утром на военторговском драндулете поедешь! Собирайся!
Погас свет.
— Тьфу, — огрызнулся в темноте Степа, — это здесь оттает… Говорят, электростанцию строили еще до революции…
Вошла хозяйка с лампой. Лампа горела хорошо, будто зажгли ее заранее. Лицо хозяйки, высвеченное лампой, было непроницаемо — большие глаза под темными широкими бровями, длинноватый нос над учтиво растянутыми губами: что там она думает — черт ее знает. Хозяйка поставила лампу рядом со сковородой, пошла к двери.
Лидочка вынесла ребенка в соседнюю комнату, уложила в темноте, вернулась к столу.
— За то, чтобы тебя завтра здесь не было, — усмехнулся Михаил Суровцев, подняв и поставив стакан.
— Завтра видно будет, — застеснялась Лидочка.
— Делай, как приказано, — строго сказал Федосеев, — и давай прибери… Мы еще побалакаем, что-то спать не хочется…
— Так он же устал с дороги…
Михаил Суровцев и слушал Степу и не слушал. Квартира в крепости — это хорошо. А как же, если Лидочка уедет? Ну, ненадолго же. Пока прояснится. Не война же. А почему не война? Страшно подумать. Ты в крепости бывал? Красиво. Да. За Муховцом красиво, в крепости красиво — везде красиво.
Крепость эта удручала Михаила Суровцева. Когда-то, в давние времена, она, наверно, годилась для дела. А теперь… В двадцатом году при миссии товарища Данишевского состоял отец, красный командир Суровцев. Миссия договаривалась с белополяками в Брестской крепости о мире. Отец рассказывал — красивое место. А сейчас — Степа. Красивое место. Хорошо, хоть вывели бойцов на учения. Прихлопнут эту крепость, как муху. Через нее течет Буг, через нее же — Муховец, двухметровые стены. Для артиллерии и авиации нету стен. Конечно, квартира там — хорошо. Красиво.
Нет тылов в Четвертой армии генерала Коробкова, нет тылов. Завтра учения. Ну побегают, помаршируют. С опаскою. Чтоб немцы не видели. А то подумают — нарушение договора. Щенок! Ты кому больше веришь? Что же это, Степа? Но Степа сам спрашивает, не смея спросить: что же это, Миша?
Вот они перемахнут Буг, на чем их держать? На крепости? Какая тут крепость! А может, не перемахнут? А может, действительно — «одна баба сказала»?
Михаил Суровцев подремывал, Степа сидел рядом и — как растворился во сне.
Закричал пацанчик, Лидочка метнулась к нему. И вдруг — стук. Хозяйка, должно быть, открыла, вбежал красноармеец, гаркнул испуганно, не соразмерив голоса:
— Товарищ капитан! Срочно в штаб! Связь нарушена!
Малец неистово кричал на Лидочкиных руках, Лидочка трясла его, бегала, не зная, как унять, капитан Федосеев сорвал трубку с зеленого ящика, покрутил ручку, бросил:
— Фона нет!
Неуставной, какой-то детски испуганный вид красноармейца, крик ребенка, испорченный телефон, отвалившаяся челюсть Степана — все вдруг шевельнуло волосы на затылке Михаила Суровцева. Шевельнуло и прояснило голову:
— Лида! Соберись. Самое необходимое.
И — первым в дверь. Федосеев — за ним.
Неподалеку — кварталах в трех —
